Мы часто просыпаемся не в тех комнатах и не с теми людьми… Но меня, почему-то, не удивило Его присутствие в этот раз.. Или, может быть, я настолько привыкла рисовать этот образ в своих фантазиях, или просто соскучилась по нашим воображаемым беседам. Герберт сидел и что-то сосредоточенно писал на бумаге, похожей на развернутый средневековый свиток. Перо в его руках бегало по строчкам быстро и легко. Мне захотелось подойти и прикоснуться щекой к его красивому профилю. Но мой писатель поднял глаза и улыбнулся этому неожиданному, смелому желанию.
— Не спеши, — мягко и чуть властно попросил он, — я еще не дописал твою комнату…
Затем встал и, не спеша, подошел ко мне.

Я плохо помню тот сон, но Лене интересно было дослушать «историю» до конца. Она везла меня в Органный зал с целью — хоть немного развеять мою затянувшуюся депрессию после тяжелого разрыва с мужем. Я не особо этому радовалась, но от вечера, проведенного с музыкой Баха, я не могла отказаться.
— Что же было дальше? Не верю, что сон на этом закончился. И кто был этим чудесным незнакомцем?
— Даже не знаю, как тебе объяснить… Знаешь, иногда бывает: разговариваешь с кем-то близким, мысленно, наедине с собой. Даже рисуешь его образ в своем сознании…
Поймав испуганный взгляд подруги, я поспешила уверить ее, что со мной все в порядке, и сослалась на поэтическую натуру немного расстроенного лирика. Лена попросила продолжить.

Мы стояли с ним у высокого готического окна, любовались ясным восходом над зелеными лугами с редкими кустарниками и извилистой речушкой. Вдруг, очень неожиданно в его руках появился удивительной формы цветок — что-то похожее на орхидею, но с более причудливыми изгибами. Больше всего меня поразил его цвет — ярко-фиолетовый. Создалось ощущение, что в нем собралось множество разных фантастических оттенков, волшебных красок, смешавших мерцание маленьких звездочек. А этот, обволакивающий сознание, аромат… Мне было тепло от этого цветка.
Я не удержалась и приникла головой к груди Герберта, отдавая все мысли, чувства и желания тому, кто в эти мгновения заполнял собою весь мой мир.
Но что-то больно кольнуло меня в сердце, — я выпрямилась и с ужасом обнаружила перед собою совсем другое лицо, другого человека; более знакомого, но более чужого, с этой холодной, жесткой, почти издевательской улыбкой, больше похожей на кривую ухмылку.

— Такое часто бывает, — вставила Лена, — мне самой часто снятся сны, где одни образы сменяют собой другие. А, я так поняла, твой бывший все-таки испортил тебе этот чудесный сон?
Я невесело улыбнулась. Благо, мы уже подъезжали к Залу и мне можно было не отвечать на этот вопрос.

Это небольшое красивое здание внешне напоминало старинный католический собор. В последнее время в нем даже велись службы для некоторых национальных общин. Костел был сделан из темно-красного кирпича. Его внушительные остроконечные башни, выгодно выделяясь на фоне обычных кубических построек города, стремительно взмывали в небо своими, будто застывшими, «языками пламени».
Я любила этот собор. Здесь часто устраивались концерты с использованием органной музыки. Особенно часто сюда заглядывал беспокойный дух Иоганна Себастьяна. Ради него-то я и оторвалась от своих мрачных дум в одиночестве четырех темных стен, куда упорно погружалась, сама того не осознавая, в бессилии преодолеть этот несвоевременный уход от действительности.

Но, как только зазвучали первые аккорды, взрывая тишину, и по стенам побежали мурашки тревожной токкаты, я вдруг, почувствовала, что есть и другой путь, даже скорее выход, чем уход… Выход на другой, совершенно новый уровень моего одиночества.
Я растворилась в этом храме нереального состояния души, чувствуя, как дрожат вокруг кресла зала, светильники, цветная лепнина на стенах и золоченые блики непонятных потолочных фигур.

Мое сознание неслось неудержимой, стремительной рекой, сметая на своем пути все преграды, заливая собою все предметы, что попадались мне в жизни, а сейчас мелькали сплошной чередой; все образы, лики, взгляды, улыбки… Смывая все это, поток перемешивал его в одну текучую красную жижу, напоминающую кровь. Это была кровь моего живого состояния — моя кровь! — все то, что было прожито в этом теле.
Оно неслось и влекло меня куда-то туда — в непонятное, еще до конца не осознанное… Туда, где виднелось лишь нечто Синее и безмятежное… Синий туман всех моих помыслов и стремлений.
Мы должны были слиться, слиться воедино: красная плоть и синий дух — нам нужно было воссоединиться, став одним единым целым, и превратиться во что-то очень хрупкое, но живое, дышащее… наверное, как тот фиолетовый цветок, что подарил мне Герберт.

Но музыка стихла, закончилась, добежав до положенного финала, взволновав до предела каждую нервную клеточку и нарисовав целый мир моего нового состояния.

Лена потянула меня за руку и указала куда-то вверх.Там, в яркости высоких витражей, в искусном сиянии разноцветного преломления солнечных лучей, в окне из стрельчатой арки на нас смотрела девушка, держа в руках необычайно красивый цветок.
В этот миг мне почудилось, что его фиолетовые лепестки отрываются, падают и летят прямо ко мне на волне какого-то нового, будоражащего сознание чувства, заставляющего жить, жить для того, чтобы видеть, искать, любить и ждать, надеясь, что фиолетовый мир не сказка, не сон, а самая, что ни на есть, живая реальность!

……………………………………………………………………Посвящается Богине Левосудия. (вообще не прогиб))

Ну раздражает она ее! Ну вот что тут поделаешь?
Прогнать бы эту юродивую со двора, но что люди скажут? Хотя, барыне было, конечно, с большой колокольни плевать на общественное мнение… Но, все-таки, хотелось придумать более вескую причину, нежели раздражение.

А народ любит убогиньких, издавна еще жалеть начали хромоножек всяких. С тоской думала барынька о давно и не здесь прошедших временах инквизиторской правды.
«Зажарить бы тебя на костре!» — облизнувшись собственным мыслям, грезила Матрена Паллна… Да причина не найдена еще.

Ой, и глазищи эти окаянные! Смех идиотский… И, что самое противное, — говорит все, что вздумается. А что им, блаженным, там придет в их дурные головы? Дворовые-то рты пооткрывают — крестятся, а господунье потом икоту медком выводить…

И вечно она под ноги попадается… Даючи, из-за нее чуть с крыльца не упала. Хотелось на руку каблучком наступить, а та — как дернется, зараза, трава придорожная! — Еле выстояла…

Пригорюнилась. Вот так пошлешь на костер эту ведьму, а ее потом с нимбом на стенах писать начнут… И ничего ты тут ни поделаешь.
Вон — снова мычит, сейчас, видно, «вещать» начнет. А, нет, пока ржет истерично. И как попадает-то! — Будто мысли барские горестные чует…
Ну, ничего, найдется на нее управа. Главное — сдержаться и с вилами к ней не подходить…

Ощущение того, что ты лишний, приходит не тогда, когда тебя выталкивают из строя, а когда ты с удобством в него встраиваешься.
Когда идешь легко и ритмично. Можно даже и не задумываться об этом — просто идти.
А вот, запевая песню, вдруг, понимаешь, что не знаешь слов.
Да и не хочешь знать!
Тогда в сознание закрадывается навязчивая идейка: а может это не моя колонна, не мой ряд, не мое направление?

Можно и поменять — встроиться в другие ряды, найти себе другую ячейку, притвориться рыбой в воде и плыть себе дальше…
Можно даже кардинально поменять направление, развернувшись на 180 градусов, пьянея в азарте своего революционного прорыва.
Но колонна все равно пойдет своим путем, легко найдя тебе замену, заполнив брешь новым «путеломателем».

А твоя эйфория пройдет довольно быстро, — как только поймешь, что снова идешь в ногу, пусть даже и в обратную сторону. А там тоже окажется своя песня, возможно — еще противнее…
Нет, ну можно, конечно, и остановиться,
просто никуда не идти — стоять…
ждать, когда тебя растопчет одна из колонн…

Ага! Ты видишь, что есть еще и гора! Гора для одиночества. На нее, как правило, бывает очень трудно залезть. Зато, сколько счастья, когда это, все-таки, удается!
И вот, казалось бы, ты один:
Не надо петь ничью песню. Можно вообще не петь. А можно выдумать свою и насвистывать ее себе в удовольствие, пока не надоест.
А она обязательно надоест!

А вот еще оглянись по сторонам. Смотри, видишь сколько здесь таких же одиночеств? Тоже — хитрые и счастливые…
Мешают?
Кто-то из них тоже поет?
Неужели, все???

Заткни скорее уши, иначе этот многоголосый антихор сметет твое сознание окончательно.
А, давай, вообще оглохнем?!
Что там было про тишину, не помнишь?
Или это тоже чья-то песня — чья-то не твоя?..
Хотя, какая, к черту, тишина, когда откуда-то сбоку тебя резко обхватывают маленькими ручонками и ласково просят: «Спой песенку про медвежонка!»

— Нарисуй что-нибудь, — попросила племяшка, подсунув мне под руку листок бумаги.
— Что тебе нарисовать?
— Страну, — сказала Маришка, немного подумав, — в которой я буду жить.

Я начала фантазировать. В воспаленном мозгу уже рисовались синие горы, засыпанные снежным сахаром; озеро у подножий, отражающее голубое небо, дышащее утренней свежестью; цветы всевозможных форм и оттенков; большие красные драконы, сбившиеся в стайку; огромное старое дерево, ворчащее о недоразвитости молодых березок; хрустальная роса в чашечках белоснежных кувшинок…

— Ты неправильно рисуешь, — резко оборвала меня девочка, внимательно следя за моим карандашом.
— Но почему? — удивилась я, — это линия горизонта, я всегда рисую ее первой на картине.
— Нет, это не горизонт, это дорога, по которой я пойду в свою страну. Почему она у тебя такая прямая?
— Ну… — вот что я ей должна была ответить? Перед логикой ребенка я бессильна, она слишкам обескураживающая. А, может быть, и единственно верная.

— Это потому что — неподумав! — ответила она сама себе, состроив при этом такую серьезную рожицу, что я едва удержалась, чтобы не хихикнуть. Но мне стало интересно, в чем я была не права.
— Хорошо, и какой же должна быть дорога?
— Неровной, с буграми и ямами. Еще она должна извиваться, как змейка.
— Ты уверена? — мне, почему-то, не очень хотелось верить этой маленькой девочке. Сознание упрямо цеплялось за возможность самостоятельного простроения своего пути. Все-таки я мечтательница, и ничем из меня этого не выбьешь.

— Конечно! А других и не бывает, — убеждала она меня. Я сдалась:
— Вот так сойдет?
— Почти, — и Мариша добавила еще пару жирных пятен на бумагу.
— А это еще зачем? — поинтересовалась я.
— Это лужи. Где ты видела дорогу без луж?

И стоит ли здесь спорить, приводить примеры разных дорог? Я задумалась…
Ведь и я когда-то была маленькой девочкой. И представления о мире какие-то свои были.
Почему же теперь ухабы, кочки, дорожная пыль и грязь — все это воспринимается как нечто лишнее, мешающее и даже неожиданное в своей нежданности? — Оп, опять каблук застревает в брусчатке. А почему бы ему и не застрять? — Какова вероятность того, что он всегда будет наступать на твердую поверхность хитрых ячеек? Но я удивляюсь этому непопаданию (или наоборот — попаданию?), более того — даже злюсь…

Линия и не должна быть прямой.
— Дорога в ту страну… — задумчиво обратилась я к племяннице, — а сама страна какой должна быть?
Марина посмотрела на меня очень подозрительно, как бы оценивая мои умственные способности, и заявила слегка раздраженным тоном, как учитель слабенькому ученику:
— Ну как? Как я могу знать об этом?
— Не поняла, — она совсем сбила меня с толку, — а мы что сейчас рисуем, разве не твою счастливую страну?
— Ой, ну что ты, глупенькая, — и это она мне! — разве то, куда мы хотим, можно увидеть или нарисовать?
— Ты меня запутала: сама попросила нарисовать какую-то страну, а теперь говоришь, что это невозможно.
— А ты уже все сделала, — довольно заявила девочка, отбирая у меня «рисунок» с двумя линиями (прямой и «правильной»), положила листок на стол, а рядом с ним расположила еще один, такой же, но чистый.

— А это она, — показала Маришка на пустой лист.
— Кто?
— Та страна, что должна быть.
— Я ничего не вижу.
— И не увидишь, — деловито произнесла она и загадочно улыбнулась, — ты же видишь только дорогу…

Не трогай меня — я больна. Нет, крылья тут ни при чем, я их даже не раскрывала последние три недели.
Как это называется? Не знаю… Возможно, что-то типа «хандрического абсурда». Нет такой болезни? Много ты знаешь…
Что ты вообще понимаешь во мне?…
Уходи!

Гамлет нашелся…

Много вас тут таких, мудрых… Зачем только рисовала?
Пишешь, пишешь ваши портреты, покрываешь лаком, в рамочку вставляешь, на стену вешаешь, — а потом еще и визиты ваши терпишь.

Ну что насупился? До сих пор простить не можешь, что я тебя карликом изобразила? А каким еще должен быть Гамлет? Ну да, у меня такое видение! Я же художник, свободный между прочим!
Цепи? Причем тут цепи? Надо было рот тебе заклеенным нарисовать, упущение, явно…

Цепи — это моя фишка такая. Творческая личность должна во всем проявлять свою индивидуальность. Не нравится — не смотри. Я еще кровку себе потом пущу для пущего эпатажу.

…..Эй, Гамлет? Где ты там? Что надулся? Ну ладно тебе, возвращайся в картину. Хочешь, Офелию тебе подрисую, чтоб не скучно было? А то, что я тебе за компания, старая, больная шизофрения…

Ты думаешь, стала примерной
В тисках твоего огня?
Смотри же: я — ось Вселенной!
Вращайся вокруг меня!

Под звук раскаленный джаза,
В движении гибких тел
Проснись, осторожно, не сразу,
И выброси, что имел.

Поверь, это все — страданья,
Ненужности бытия;
Их нет, как и нет всезнанья, —
Осталась лишь только Я!

Не бойся и пей за встречность,
Забудь о пути назад,
И я верну тебя в вечность,
Вливаясь как сладкий яд.

Зачем я ищу причины
Дурацкой своей болезни
И спорю опять с мужчиной,
Что пить или есть полезней?

Изменчивость иллюзорна,
Хоть мир на китах качает.
Что ж, верить не так зазорно,
Как кажется поначалу.

Но я не люблю селедку.
И градус со мной не дружит;
Он жжет, почему-то, глотку
И жабу упорно душит.

Пирожное? — Это с толком!
Давай же! Но, что так мало?
Сказал бы: «Да ешь хоть сколько!» —
Душа бы не так страдала…

Но, хватит, наверно, спорить,
Ища для леченья музу, —
Я лучше включу love story,
Отдавшись на время блюзу.

— Я хочу выйти!
— Прямо сейчас? Без скафандра? — спросил Глеб, всматриваясь в мои глаза так серьезно, как будто старался еще и взглядом что-то сказать. Возможно, он просто хотел меня понять — мелькнула такая мысль, но тут же отлетела в сторону, — когда это он пытался понимать мои поступки и слова?… Но этот серьезный взгляд настораживал и даже пугал. Может быть, Глеб, наконец, проснулся? И заметил, что я рядом, я — живая, двигающаяся, создающая звуки и мешающая ему спать… отвлекающая от него самого?…

Абсурдный поступок? А в чем он, собственно, абсурден? То, что я хочу выйти, а там — пустота, темнота и безразличие? Но здесь… здесь ведь тоже самое! Глеб говорит, что я все далаю наоборот. Его это бесит. Он злится, свирепеет, и с каждым мгновением все сильнее и сильнее сдавливает мое запястье, — ему кажется, что таким образом он сможет меня приструнить и остановить. Но где уж ему! Теперь я смеюсь. Я добилась, чего хотела — он проснулся. Поэтому мои поступки не кажутся мне абсурдными. Я прервала цепочку иллюзий, попытавшись создать новую. Но, если новую он отбросил резко и с раздражением, то от старой ему еще отвыкать и отвыкать… Возможно, он слишком сильно слипся с ней.

Как ему еще объяснить, что наш домик вовсе не космический корабль, а за окном не вакуум черного космоса, а цветущая летняя поляна, с бабочками, кузнечиками и одуряющим запахом земляники? Мой спутник просто не в состоянии это принять.

Глеб говорит, что все за стеною является космосом. Но поляна, лето? Может, и они тоже там есть?
— Возможно, — уже не отрицает он, — но это еще надо доказать, а выходить вот так с бухты-барахты — опасно, тем более такой взбалмошной и непредсказуемой.
Меня это немножко обидело, но Глеб начал убеждать меня, что я могу быть не права:
— Сама подумай: эти твои идеи так быстро приходят в твою непутевую головку, что ты, еще даже не успев их проверить, лезешь сразу воплощать их в жизнь.
— А как я их иначе проверю?
— Хотя бы обдумай лучше. Еще недавно и ты верила, что нельзя выходить за дверь без скафандра. Откуда взялась эта дурная идея?
— Я вдруг поняла, что ты меня не знаешь.
— Еще одна глупость…
— Нет-нет, послушай! Ты сегодня утром пролил на меня клюквенный морс и даже не заметил этого. А я сидела у тебя в ногах и смотрела в звездное небо, но я была так близко, что чувствовала твой пульс, я была рядом. Но тебя не было здесь, ты смотрел на звезды, пил морс и зевал. А когда на меня пролилась эта жидкость…
— Ты решила выйти в космос, — перебил меня Глеб и засмеялся.

— Нет, я просто создаю новую иллюзию, чтобы выйти из первой.
— Да с чего ты вообще взяла, что мы спим?
— Потому что слишком долго ничего не меняется. Даже вот эти звезды — на том же самом месте. И мы никуда не летим, не движемся, мы застыли в этом космосе, как на звездной карте.
— Дурочка.
— Знаю. Но, отпусти мою руку. Я все-таки выйду!

— Ваши права, пожалуйста! Авторские.
— За что? Я, вроде, не сильно гнал…
— Багажник откройте. Так, что здесь: Сартр, Ницше, Кафка…
— Это не мое! Мне подбросили!
— Разберемся. Что уже успели прочесть?
— Да ни в одном глазу!
— А чем тогда так несет?
— Бредом, но это мой — болею я…
— Дыхните-ка в строчку… Точно, бред…
— А почему вы вон того пропустили? Он вообще с Марксом спит…
— У нас свободная трасса.
— А я тогда причем?
— Просто акция сегодня: каждый пятый гонщик — нарушитель.
— Ух ты! И я как раз пятый?
— Нет, вы как раз гонщик.
— И что вы выдаете?
— Не выдаем, а отбираем. Ваши, права, пожалуйста!