Беспечности твоей внимая,
С тобою, Ветер, долгий путь
Пройти смогу, не уставая,
Пока мечта волнует грудь.

И петь о небесах раздлолий,
Что ожидают где-то нас,
Я не устану, лишь ладонью
Прикрой в кроваво-черный час.

Не одинок я в этом мире —
Со мною песен тьма, и свет
Их озаряет звонкой лиры.
И лучше их друзей здесь нет.

Так пел один седой бродяга, забредший по узкой темной улочке в наш небольшой нищенский дворик. Он сидел прямо на камнях и играл на старинном инструменте с двумя оборванными струнами. Их огрызки забавно топорщились, так и хотелось дотянуться до них разочек и дзынкнуть. Но они, почему-то, не издавали звуков. А вот натянутые выглядели даже живыми в руках нежданного гостя.

«Странствующий поэт» — назвала его наша тетушка, скрестив на груди свои толстые руки, и, подумав немного, пошла приготовить ему похлебку. И было за что — старик играл и пел отменно, не смотря на малое количество струн и слегка хрипловатый — простуженный — голос.Я хорошо помню его глаза, добрые, как у сказочного волшебника — именно так я его и восприняла тогда. Весь вечер он рассказывал нам сказки, свои удивительные приключения. Потом меня забрали спать, а на утро сказочника уже не было. Но я запомнила, как он сказал мне тем вечером: «Тебя ожидает большое будущее — научись управлять собой — и мир ляжет у твоих ног…»

И мой путь, как в той песне был долгим, я слышала, как ветер подпевает мне в догонку: беспечное детство и свободная юность, где даже голод и смерть воспринимались только в виде грустных песен. Что поделать — веселый нрав… И если маленькую за шалости меня можно было просто отлупить, то высокую и резвую сначала нужно было догнать!К сожалению, а может и к счастью, эта беззаботность загнала меня однажды в угол. Вполне обычный такой мрачный городской угол в виде отхожего места для мясных лавочников. Этот граф с пронзительными глазами преследовал меня еще от самой площади. Я смеялась и делала вид, что не замечаю. По пути стащила у толстухи булочницы пирожок и спряталась за углом со своей добычей… В тот момент как раз и догнал меня Черноглазый. Он жестко смотрел на меня, как будто проверял качество товара — мне это сразу не понравилось, я попятилась назад… Но…тут сверху донеслось: «Осторожно, выливаю!» — и прямо на моего преследователя вылился целый водопад грязной мыльной воды.

Естественно я покатилась со смеху и вместо того, чтобы бежать, попалась ему прямо в руки, потом к его страже, которая молниеносно и доставила меня все еще веселую во владения того мрачного жилища.
Огромный черный камень — иначе я и не принимала этот жуткий холодный замок.

Красивые одежды, шелка под ними, тяжелый парик и блестящие камешки радовали только тело и глаза, очень быстро они приелись моей душе, по прежнему свободной, как птица… Тяжелый нрав мужчины и множество запретов совсем не то, что было нужно моей прелести. И всеже мне многое прощалось. Шалости и дерзкие шутки в кругу родовитых особ порою выглядели даже к месту, над ними даже смеялись. Я стала как-будто игрушкой, маленькой дворовой обезьянкой на цепочке, подкармливаемая добрыми подачками хозяина и веселящая толпу. Чувствовала ли я себя свободной — не знаю… Когда-то один заезжий торговец спросил у меня: свободна ли я? С легкостью и быстротой ветра я ответила: «Конечно, разве мой дух можно запереть в клетку?» Но, часто в закрытых наглухо комнатах и забившись в угол, я понимала, что это было всего лишь детским лукавством или слишком необдуманным иллюзорным правом решать за себя, чего я достойна, чего нет…

Ревность человека способного на жестокость! — Каким предсказуемым это показалось тогда — в момент падения. Я помню, как пылали башни, и рвались к небу языки сгорающего черного склепа чьих-то надежд. Мой деспот хотел убить меня… и все вокруг меня. Он рвал, ломал и кидался всем, что попадалось под руку. И мой безумных смех — под стать его безумному взгляду — выбил в нем окончательно все, что оставалось еще человеческого.

Нет, умереть было не страшно, страшно было остаться с ним… Я просто закрыла глаза и отпустила руки… выпав спиной из спасительного проема окна…

На месте том теперь развалины, похоронившие под собой и хозяина, и весь мой несостоявшийся «рай».
Странным жребием судьба подкинула мне возвращение к жизни. Я потеряла роскошь, юность и красоту. Искалеченная, спустя много лет встала на ноги и сгорбилась, как старая ведьма. Но даже тогда мир казался смешным и наивным.

Собирая за собой толпы городских зевак, я продолжала играть эту жизнь по своим правилам. Я упрямо не хотела сдаваться и верить в то, что рок ко мне не благоволит. «Шутиха, городская шутиха!» — кричали уличные мальчишки, привлекая внимание к моим пестрым тряпкам и дурацкой шапке в виде короны из поросячьих ушек. И вот уже горбатая королева идет по помосту из досок к своему трону — куче пустых ящиков с рынка. Сегодня Она будет править страной, которая уже плотным кольцом окружила свою повелительницу.

«Ну, мои милые подданные! Сегодня я дарю вам свободу! Никаких слуг и господ — все только граждане этой великой помойки под названием жизнь! Смейтесь, смейтесь над своей несчастной госпожой, шакалы… Я сегодня никому не отрублю ни одной головы — что толку — все они куриные, и не достойны даже лезвия моего языка… Но я люблю вас своим огромным добрым сердцем, потому терплю эти глупые оскалы, готовые впиться в горло, как только око мое задремлет … Но, знаете, надо бы мне шута — старею я, сказок охота послушать и песенок сладких, вот как эта — из детства………………………»