Я брошу в темный котлован
Осколок от стекла,
Где отражался океан
Безумного тепла.

Его поглотит тишина.
И жадная, как ночь,
Накроет черная волна
Свою больную дочь.

У этой бездны нет лица,
И не ее вина,
Что я спешу к ней без конца
Напиться до пьяна,

В ее стихии растворить
Мучительный озноб
И вместе с нею сотворить
Запутанность из троп,

Чтобы вернуться к тупикам,
Сведя опять на нет
Прилипший временно к рукам
Безжизненный ответ.

Сжимая виски до боли,
В расширенные зрачки
Ты смотришь.
И поневоле
Засчитываю очки:
Сегодня ты был слабее
И, партию проиграв,
Ты мне показал на деле,
Что тоже порой не прав.
Но эта игра без правил,
Я знаю, что ты хитрец —
И козыри все оставил
На самый ее конец.

Что рождает твоя фантазия в приступы самой сильной боли? …когда хочется цепляться за что-то согревающее, дающее силы и надежду на продолжение этого бессмысленного круговорота мыслей и чувств.
Я знаю, что прихожу не во сне, не наяву, а где-то между — в самом худшем из вариантов — в трезво оценивающем ситуацию сознании. Ты знаешь, что я не наваждение, а итог твоих собственных нитеобразных размышлений о том, что могло бы тебя спасти в хаосе, из которого самостоятельно не выйти.
Кто ж знал, что мое сущестование окажется больше, чем просто выдумка… что где-то в одном из маленьких тихих городков однажды родится та, что сумеет управлять образами, которые ты сам же и создаешь… Совпадение? Случайность? Или судьба? — Вряд ли… скорее просто неудержимое желание воплотить в жизнь то, что само по себе рождается и умирает, едва родившись, оставаясь в цепких объятиях нашего сознания — в поле идеального.
Ты удивился? …ну, тогда… впервые увидев меня?
…Когда мы стояли на крыше одного из сонных домов темного города, безразличного к тому, что происходит на его границе с небом… Я оттолкнулась тогда едва-едва, без особых усилий. Да они мне и не требовались, это ведь было мое желание, моя идея полетать этой ночью, оторвавшись от твердой основы привычных кирпичных рамок. …И подать где-то там, не очень далеко от тебя, руку, чтобы и ты смог, не боясь, без тени сомнений, шагнуть вверх, в неизвестность, в сумрак чего-то нового, незнакомого, но давно желаемого и оттого более притягательного.
Я для тебя. Здесь. И везде, где ты захочешь. Завтра ты пойдешь на работу, сядешь за рабочий стол и погрузишься в сложную основу цифр, схем и задач. А я выйду в открытый люк теплого живого Космоса. И каждое мгновение ты будешь думать обо мне, а я танцевать перед тобой в нелепом вихре твоей же фантазии. …Среди звезд. …Смеясь лукавой Терпсихорой. …Бросаясь в тебя кометами, как снежными комьями.
Напрасно ты будешь пригибаться — все равно не увернешься. Вот видишь, я уже смеюсь. Я всегда буду смеяться! Даже когда ты будешь злиться, пусть даже и на меня или на себя самого — за допущенную слабость. Мой смех — это же самое лучшее лекарство. И ты это знаешь. Лекарство не только для тебя и тех любопытных, что подсматривают за нашим полночным танцем из своих темных полузашторенных окон, спасаясь от мучительных бессонниц, — но и для меня самой. Я ведь живая! Я существую так же, как и ты, как бы это парадоксально ни звучало… Живая фантазия. Может быть, ничего кроме меня и нет больше? Скажи: нет? И мне тоже нужна хоть капелька силы, пусть она будет в смехе, моем смехе, милый!
Видишь, я же смеюсь)))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))))

Утром меня разбудил Влад. Он зачем-то снял со стены кукушку и поднес ее прямо к моему уху, отчего я, и правда, чуть не ку-кукнулась. На мой вопрос: «почему бы не воспользоваться обычным будильником?» Влад невозмутимо ответил, что не доверяет «этим новомодным современным штучкам».
— Ну хорошо, и зачем же Вы меня разбудили в такую рань?
С видом ворчливого дворецкого на мой вопрос ответили:
— Вы же не хотите опоздать на 9-часовой рейс? А на дачу лучше с утра ехать!
— Какую дачу? Зимой…
— Вот, вечно Вы так! Стараешься, стараешься для Вас, а в ответ — сплошная неблагодарность…
Порой он напоминает мне Кота Бегемота, только в другой — белой — шкурке. «Но, может, к лету полиняет?» — думала я, пока Влад отчитывал меня за что-то, понятное только ему одному. Но, наконец, разговаривающий сам с собою поймал мой взгляд, резко остановился и с еще большим раздражением продолжил:
— Вот, о чем Вы сейчас думаете? Наверняка ведь — о глупостях всяких?!
— Влад, я хочу на Луну!
— Ну так, а я о чем? — с нажимом на «Я» протянул он, — как раз и бужу Вас для этого! Быстренько снимайте свой ночной скафандр и…
— Это пижама.
— С капюшоном? — недоверчиво спросил Кот, — Такого не бывает! — резко отрезал он, бросаясь в меня шубкой и направляясь к двери.

На крыльце курил Иван. Увидев меня, поинтересовался: «Куда так рано?»
— Влад прикупил участок на Луне, — на полном серьезе начала я, — едем обрабатывать.
Он не удивился, но сигаретка выпала из его рта, упав мне прямо на ботинок. Я попыталась отбросить ее в сторону — еще укусит чего доброго, в последнее время Иван курил не просто что-то ядовитое, но еще и заразное. Отлетая, сигарета что-то ворчливо пропищала на своем наречии, но я не разобрала.
— И на чем летите? — дотошничал мой собеседник.
— Щас увидите! — послышался голос из-за двери. На пороге появился Влад со связкой грабель и тяпок на плече. С довольным видом он огладел свой Земной сад и предложил следовать за ним в Лунный. По дороге он то и дело оглядывался, переспрашивая, взяла ли я пирожки.
— Взяла, взяла. И где она, ваша ракета?
— Вот она. Вы что, не видите? По утрам, вообще-то, умываться надо!

Я застыла на месте, пытаясь осознать: то ли я вижу?
— Что Вас смущает? — спросил Белый Кот.
— Она что, деревянная? Вы же про эту ракету? — удивлялась я.
— Ну да, деревянная, — обиженным тоном сказал Влад, поглаживая ее сучковатые стенки, — а Вы чего ожидали? Стандартно мыслите…
— Освобождайся от стереотипов, Коломбина, — издевательски добавил Иван, широко улыбаясь, — глянь, какое чудо эко-техники!
Влад тут же развернул лекцию о вреде топлива, сгораемого в атмосфере.
— Не, ну я все понимаю, — сопротивлялась я, — но как мы взлетим? Не на дровах же работает этот двигатель? Да и сгорим же!
— Спокойно! Ничего гореть не будет, — уверил гениальный конструктор и взялся показывать любопытнейшее устройство катапульты, в подробностях разъясняя, как она работает.

Нервничая, я не заметила, как съела один из пирожков. На втором меня остановил Влад, сгребая мешочек со стряпней в свои бело-пушистые объятия.
— Этак, всю фигуру испортите.
— Спасибо за заботу, — огрызнулась я.
— А я не о вашей фигуре! — парировал он, — вон, совсем скоро исхудаю!

— А Женьку возьмем? — спросила я, глядя в цветочный объектив на красивые звезды, пока Влад объяснял Ивану, как управлять пультом космического корабля, похожим на клавиши рояля.
— После Си-бемоля нажимай Соль, потом Фа-диез, дальше можешь импровизировать, но только до третьей октавы! Лететь будем в Ля-мажоре. Когда пролетим стратосферу, надо будет сменить тональность. Коломбина, не отвлекайте, все равно ведь ничего не смыслите в кибер-технике!
Иван был вежливее. Он сказал, что Жене сейчас не до Луны, она собирает чемоданы на Атлантиду.
— Я тоже хочу на Атлантиду! — выкрикнула я, послушав, как Иван пытается разобраться в нотах, вспоминая о каком-то медведе, ухе и нервах. К счастью, изнутри ракетный люк блокировался обычной деревянной вертушкой, что позволило мне одним рывком выскочить в сугроб.
— Ну вас! — крикнула я и пошла обратно к дому.

У порога стояла Евгения.
— Носит же тебя где-то, — пробурчала она, стряхивая с меня снег, — пирожки ела?
— Один, остальные отправила на Луну.
— Какую Луну? Днем…
Я задумалась, посмотрела с интересом в небо, потом на Женю. Она тоже задумчиво смотрела вверх, проговаривая, будто самой себе: «Да и какая Луна, когда еще Атлантида не найдена?»

Может быть это моя жизнь? Слишком все в этом романе напоминает меня саму. Или слишком долго писалась книга? Несколько лет, всего лишь несколько лет отданы были несуществующему сюжету, придуманным героям и нереальным событиям. Как же глубоко погрузилось сознание в этот абсурд…

Тина давно поняла, что она постороняя в этом мире. Не для нее строились громадины серо-дождливого города, выкладывались фигурными рядами брусчатые тротуары, сажались хиленькие деревья, обрезаемые каждый год до состояния высоких пеньков, не для нее… совсем не для нее…

Трудно осознать, что главная роль досталась не тебе? А ты ее уже не только выучил, принарядившись в красивый костюмчик, но даже вступил в диалог с теми, кто должен вместе с твоим героем пройти сложный путь закоулков шумного города, поглащаемого обновляемым каждую секунду карнавалом. Ты цепляешься за руку того, кто тянет тебя за собой, идешь следом, не боясь затеряться в пестрой толпе масок и перьев. Ты знаешь, что все будет именно так, как написано в сценарии.
Но в один прекрасный день до тебя доходит страшная, оглушительная новость — не ты! Не ты главный герой в этом сюжете. И написан он не для тебя. Ты здесь всего лишь второстепенный персонаж, вполне заменимый на любого другого. Ты на обочине.
На карнизе…
Тина стояла на самом краю. Она думала о том, что она лишняя в моей книге, ей не терпелось уйти.
Не осознавая, что это не в ее силах — даже не в ее правах — из чувства протеста против своего автора только так и могла она поступить в этот миг, миг краха всех ее надежд.
Я не осуждаю ее. Мне жаль ее. Может именно поэтому я не дам ей сделать шаг, последний шаг… Она не уйдет, героиня, оказавшаяся не главной.
Она не сойдет с ума,
Тина просто будет долго стоять на карнизе…
Может быть, даже всю жизнь…
И не надо за нее бояться — это не сумасшествие.
Это скорее попытка прозреть, понять, можно ли, нужно ли уходить, открыв для себя последнюю из истин: здесь нет главных ролей. Здесь все случайное, Тина. Все не такое, каким должно быть. Это маскарад наших мыслей, которым управляет только один писатель — Абсурд…

Мы часто просыпаемся не в тех комнатах и не с теми людьми… Но меня, почему-то, не удивило Его присутствие в этот раз.. Или, может быть, я настолько привыкла рисовать этот образ в своих фантазиях, или просто соскучилась по нашим воображаемым беседам. Герберт сидел и что-то сосредоточенно писал на бумаге, похожей на развернутый средневековый свиток. Перо в его руках бегало по строчкам быстро и легко. Мне захотелось подойти и прикоснуться щекой к его красивому профилю. Но мой писатель поднял глаза и улыбнулся этому неожиданному, смелому желанию.
— Не спеши, — мягко и чуть властно попросил он, — я еще не дописал твою комнату…
Затем встал и, не спеша, подошел ко мне.

Я плохо помню тот сон, но Лене интересно было дослушать «историю» до конца. Она везла меня в Органный зал с целью — хоть немного развеять мою затянувшуюся депрессию после тяжелого разрыва с мужем. Я не особо этому радовалась, но от вечера, проведенного с музыкой Баха, я не могла отказаться.
— Что же было дальше? Не верю, что сон на этом закончился. И кто был этим чудесным незнакомцем?
— Даже не знаю, как тебе объяснить… Знаешь, иногда бывает: разговариваешь с кем-то близким, мысленно, наедине с собой. Даже рисуешь его образ в своем сознании…
Поймав испуганный взгляд подруги, я поспешила уверить ее, что со мной все в порядке, и сослалась на поэтическую натуру немного расстроенного лирика. Лена попросила продолжить.

Мы стояли с ним у высокого готического окна, любовались ясным восходом над зелеными лугами с редкими кустарниками и извилистой речушкой. Вдруг, очень неожиданно в его руках появился удивительной формы цветок — что-то похожее на орхидею, но с более причудливыми изгибами. Больше всего меня поразил его цвет — ярко-фиолетовый. Создалось ощущение, что в нем собралось множество разных фантастических оттенков, волшебных красок, смешавших мерцание маленьких звездочек. А этот, обволакивающий сознание, аромат… Мне было тепло от этого цветка.
Я не удержалась и приникла головой к груди Герберта, отдавая все мысли, чувства и желания тому, кто в эти мгновения заполнял собою весь мой мир.
Но что-то больно кольнуло меня в сердце, — я выпрямилась и с ужасом обнаружила перед собою совсем другое лицо, другого человека; более знакомого, но более чужого, с этой холодной, жесткой, почти издевательской улыбкой, больше похожей на кривую ухмылку.

— Такое часто бывает, — вставила Лена, — мне самой часто снятся сны, где одни образы сменяют собой другие. А, я так поняла, твой бывший все-таки испортил тебе этот чудесный сон?
Я невесело улыбнулась. Благо, мы уже подъезжали к Залу и мне можно было не отвечать на этот вопрос.

Это небольшое красивое здание внешне напоминало старинный католический собор. В последнее время в нем даже велись службы для некоторых национальных общин. Костел был сделан из темно-красного кирпича. Его внушительные остроконечные башни, выгодно выделяясь на фоне обычных кубических построек города, стремительно взмывали в небо своими, будто застывшими, «языками пламени».
Я любила этот собор. Здесь часто устраивались концерты с использованием органной музыки. Особенно часто сюда заглядывал беспокойный дух Иоганна Себастьяна. Ради него-то я и оторвалась от своих мрачных дум в одиночестве четырех темных стен, куда упорно погружалась, сама того не осознавая, в бессилии преодолеть этот несвоевременный уход от действительности.

Но, как только зазвучали первые аккорды, взрывая тишину, и по стенам побежали мурашки тревожной токкаты, я вдруг, почувствовала, что есть и другой путь, даже скорее выход, чем уход… Выход на другой, совершенно новый уровень моего одиночества.
Я растворилась в этом храме нереального состояния души, чувствуя, как дрожат вокруг кресла зала, светильники, цветная лепнина на стенах и золоченые блики непонятных потолочных фигур.

Мое сознание неслось неудержимой, стремительной рекой, сметая на своем пути все преграды, заливая собою все предметы, что попадались мне в жизни, а сейчас мелькали сплошной чередой; все образы, лики, взгляды, улыбки… Смывая все это, поток перемешивал его в одну текучую красную жижу, напоминающую кровь. Это была кровь моего живого состояния — моя кровь! — все то, что было прожито в этом теле.
Оно неслось и влекло меня куда-то туда — в непонятное, еще до конца не осознанное… Туда, где виднелось лишь нечто Синее и безмятежное… Синий туман всех моих помыслов и стремлений.
Мы должны были слиться, слиться воедино: красная плоть и синий дух — нам нужно было воссоединиться, став одним единым целым, и превратиться во что-то очень хрупкое, но живое, дышащее… наверное, как тот фиолетовый цветок, что подарил мне Герберт.

Но музыка стихла, закончилась, добежав до положенного финала, взволновав до предела каждую нервную клеточку и нарисовав целый мир моего нового состояния.

Лена потянула меня за руку и указала куда-то вверх.Там, в яркости высоких витражей, в искусном сиянии разноцветного преломления солнечных лучей, в окне из стрельчатой арки на нас смотрела девушка, держа в руках необычайно красивый цветок.
В этот миг мне почудилось, что его фиолетовые лепестки отрываются, падают и летят прямо ко мне на волне какого-то нового, будоражащего сознание чувства, заставляющего жить, жить для того, чтобы видеть, искать, любить и ждать, надеясь, что фиолетовый мир не сказка, не сон, а самая, что ни на есть, живая реальность!

……………………………………………………………………Посвящается Богине Левосудия. (вообще не прогиб))

Ну раздражает она ее! Ну вот что тут поделаешь?
Прогнать бы эту юродивую со двора, но что люди скажут? Хотя, барыне было, конечно, с большой колокольни плевать на общественное мнение… Но, все-таки, хотелось придумать более вескую причину, нежели раздражение.

А народ любит убогиньких, издавна еще жалеть начали хромоножек всяких. С тоской думала барынька о давно и не здесь прошедших временах инквизиторской правды.
«Зажарить бы тебя на костре!» — облизнувшись собственным мыслям, грезила Матрена Паллна… Да причина не найдена еще.

Ой, и глазищи эти окаянные! Смех идиотский… И, что самое противное, — говорит все, что вздумается. А что им, блаженным, там придет в их дурные головы? Дворовые-то рты пооткрывают — крестятся, а господунье потом икоту медком выводить…

И вечно она под ноги попадается… Даючи, из-за нее чуть с крыльца не упала. Хотелось на руку каблучком наступить, а та — как дернется, зараза, трава придорожная! — Еле выстояла…

Пригорюнилась. Вот так пошлешь на костер эту ведьму, а ее потом с нимбом на стенах писать начнут… И ничего ты тут ни поделаешь.
Вон — снова мычит, сейчас, видно, «вещать» начнет. А, нет, пока ржет истерично. И как попадает-то! — Будто мысли барские горестные чует…
Ну, ничего, найдется на нее управа. Главное — сдержаться и с вилами к ней не подходить…

Ощущение того, что ты лишний, приходит не тогда, когда тебя выталкивают из строя, а когда ты с удобством в него встраиваешься.
Когда идешь легко и ритмично. Можно даже и не задумываться об этом — просто идти.
А вот, запевая песню, вдруг, понимаешь, что не знаешь слов.
Да и не хочешь знать!
Тогда в сознание закрадывается навязчивая идейка: а может это не моя колонна, не мой ряд, не мое направление?

Можно и поменять — встроиться в другие ряды, найти себе другую ячейку, притвориться рыбой в воде и плыть себе дальше…
Можно даже кардинально поменять направление, развернувшись на 180 градусов, пьянея в азарте своего революционного прорыва.
Но колонна все равно пойдет своим путем, легко найдя тебе замену, заполнив брешь новым «путеломателем».

А твоя эйфория пройдет довольно быстро, — как только поймешь, что снова идешь в ногу, пусть даже и в обратную сторону. А там тоже окажется своя песня, возможно — еще противнее…
Нет, ну можно, конечно, и остановиться,
просто никуда не идти — стоять…
ждать, когда тебя растопчет одна из колонн…

Ага! Ты видишь, что есть еще и гора! Гора для одиночества. На нее, как правило, бывает очень трудно залезть. Зато, сколько счастья, когда это, все-таки, удается!
И вот, казалось бы, ты один:
Не надо петь ничью песню. Можно вообще не петь. А можно выдумать свою и насвистывать ее себе в удовольствие, пока не надоест.
А она обязательно надоест!

А вот еще оглянись по сторонам. Смотри, видишь сколько здесь таких же одиночеств? Тоже — хитрые и счастливые…
Мешают?
Кто-то из них тоже поет?
Неужели, все???

Заткни скорее уши, иначе этот многоголосый антихор сметет твое сознание окончательно.
А, давай, вообще оглохнем?!
Что там было про тишину, не помнишь?
Или это тоже чья-то песня — чья-то не твоя?..
Хотя, какая, к черту, тишина, когда откуда-то сбоку тебя резко обхватывают маленькими ручонками и ласково просят: «Спой песенку про медвежонка!»

— Нарисуй что-нибудь, — попросила племяшка, подсунув мне под руку листок бумаги.
— Что тебе нарисовать?
— Страну, — сказала Маришка, немного подумав, — в которой я буду жить.

Я начала фантазировать. В воспаленном мозгу уже рисовались синие горы, засыпанные снежным сахаром; озеро у подножий, отражающее голубое небо, дышащее утренней свежестью; цветы всевозможных форм и оттенков; большие красные драконы, сбившиеся в стайку; огромное старое дерево, ворчащее о недоразвитости молодых березок; хрустальная роса в чашечках белоснежных кувшинок…

— Ты неправильно рисуешь, — резко оборвала меня девочка, внимательно следя за моим карандашом.
— Но почему? — удивилась я, — это линия горизонта, я всегда рисую ее первой на картине.
— Нет, это не горизонт, это дорога, по которой я пойду в свою страну. Почему она у тебя такая прямая?
— Ну… — вот что я ей должна была ответить? Перед логикой ребенка я бессильна, она слишкам обескураживающая. А, может быть, и единственно верная.

— Это потому что — неподумав! — ответила она сама себе, состроив при этом такую серьезную рожицу, что я едва удержалась, чтобы не хихикнуть. Но мне стало интересно, в чем я была не права.
— Хорошо, и какой же должна быть дорога?
— Неровной, с буграми и ямами. Еще она должна извиваться, как змейка.
— Ты уверена? — мне, почему-то, не очень хотелось верить этой маленькой девочке. Сознание упрямо цеплялось за возможность самостоятельного простроения своего пути. Все-таки я мечтательница, и ничем из меня этого не выбьешь.

— Конечно! А других и не бывает, — убеждала она меня. Я сдалась:
— Вот так сойдет?
— Почти, — и Мариша добавила еще пару жирных пятен на бумагу.
— А это еще зачем? — поинтересовалась я.
— Это лужи. Где ты видела дорогу без луж?

И стоит ли здесь спорить, приводить примеры разных дорог? Я задумалась…
Ведь и я когда-то была маленькой девочкой. И представления о мире какие-то свои были.
Почему же теперь ухабы, кочки, дорожная пыль и грязь — все это воспринимается как нечто лишнее, мешающее и даже неожиданное в своей нежданности? — Оп, опять каблук застревает в брусчатке. А почему бы ему и не застрять? — Какова вероятность того, что он всегда будет наступать на твердую поверхность хитрых ячеек? Но я удивляюсь этому непопаданию (или наоборот — попаданию?), более того — даже злюсь…

Линия и не должна быть прямой.
— Дорога в ту страну… — задумчиво обратилась я к племяннице, — а сама страна какой должна быть?
Марина посмотрела на меня очень подозрительно, как бы оценивая мои умственные способности, и заявила слегка раздраженным тоном, как учитель слабенькому ученику:
— Ну как? Как я могу знать об этом?
— Не поняла, — она совсем сбила меня с толку, — а мы что сейчас рисуем, разве не твою счастливую страну?
— Ой, ну что ты, глупенькая, — и это она мне! — разве то, куда мы хотим, можно увидеть или нарисовать?
— Ты меня запутала: сама попросила нарисовать какую-то страну, а теперь говоришь, что это невозможно.
— А ты уже все сделала, — довольно заявила девочка, отбирая у меня «рисунок» с двумя линиями (прямой и «правильной»), положила листок на стол, а рядом с ним расположила еще один, такой же, но чистый.

— А это она, — показала Маришка на пустой лист.
— Кто?
— Та страна, что должна быть.
— Я ничего не вижу.
— И не увидишь, — деловито произнесла она и загадочно улыбнулась, — ты же видишь только дорогу…

Не трогай меня — я больна. Нет, крылья тут ни при чем, я их даже не раскрывала последние три недели.
Как это называется? Не знаю… Возможно, что-то типа «хандрического абсурда». Нет такой болезни? Много ты знаешь…
Что ты вообще понимаешь во мне?…
Уходи!

Гамлет нашелся…

Много вас тут таких, мудрых… Зачем только рисовала?
Пишешь, пишешь ваши портреты, покрываешь лаком, в рамочку вставляешь, на стену вешаешь, — а потом еще и визиты ваши терпишь.

Ну что насупился? До сих пор простить не можешь, что я тебя карликом изобразила? А каким еще должен быть Гамлет? Ну да, у меня такое видение! Я же художник, свободный между прочим!
Цепи? Причем тут цепи? Надо было рот тебе заклеенным нарисовать, упущение, явно…

Цепи — это моя фишка такая. Творческая личность должна во всем проявлять свою индивидуальность. Не нравится — не смотри. Я еще кровку себе потом пущу для пущего эпатажу.

…..Эй, Гамлет? Где ты там? Что надулся? Ну ладно тебе, возвращайся в картину. Хочешь, Офелию тебе подрисую, чтоб не скучно было? А то, что я тебе за компания, старая, больная шизофрения…