Он вытащил меня на улицу. Плохо помню — зачем, алкоголь так крепко ударил в голову, что любое объяснение или его отсутствие вызывало только одобрительную реакцию. Конечно.
— А что мы тут делаем? — вдруг, замерзнув, спросила я.

Приобнимая меня, а я чувствовала его тепло, он сказал, что мы дышим… или учимся дышать — я не запомнила, но что-то в этом духе. Тогда я со всей еще имеющейся силой вдохнула в себя морозный воздух и замерла в ожидании того, что должно было быть. Холод проник глубоко внутрь, заставив задрожать и всю оболочку. Спутник это почувствовал, обнял еще сильнее. И на щеке отчетливо я ощутила его влажные губы.
— Зачем? — попыталась я удивиться.
— Ты научилась дышать. Попробуй теперь научиться жить.
— А я не умею?
Я повернулась к его глазам. Мне нравился этот незнакомец, что-то не просто тянуло — толкало к нему. И даже сопротивляться этому было бессмысленно.
— Что-то не то… — успела я заметить, когда мы приблизились к двери. Зеленая, она не напоминала мою, дверь вообще не была похожа ни на одну из мне знакомых. Что это?
— Что это за дом? — попыталась я еще вернуть сознание на место, но ледяной туман отбросил все мысли прочь, кто-то бережно втолкнул в пространство без ветра и без света.
— Это твой мир?
Я разглядывала странные звезды, рядами уложенные на потолке, четвертая в правом ряду мигала синим. Может, это светофор? — мелькнула мысль.
— Осторожнее! — это снова был его голос. Я его редко различала в гаме своих беспорядочных вопросов, но это «осторожнее» заставило задуматься. Может в этом есть какой-то смысл?
Ступенька. Да, я почти упала. Если бы не он.
А туман становился все ближе и ближе, он выползал из коридора, весь второй этаж был им наполнен.
Я когда-то видела такое — тогда был пожар, и дым расходился по всему подъезду, было тяжело дышать и гарь проникала в ноздри, давя своим отвратительным запахом. Я принюхалась: дым?
— Нет, — сказал он, внося меня через проем и ногой поддевая закрывающуюся на защелку дверь.
— Ты здесь живешь?
Было темно, но я понимала, где я… и почему…
Не понимал только он. Незнакомец все еще думал, что это я потерявшийся бездомный котенок, плохо соображающий в какую ловушку он угодил…
Оставив меня одну в комнате, хозяин молниеносно исчез. Беспечно с его стороны. «Бездомный котенок» встрепенулся, резко мотнув головой, ловким движением спрыгнул с кровати и затаился в углу, приняв выжидательную настороженную позу.
Несколько минут тень в проеме двери стояла в нерешительности, потом, все-таки разглядев меня в темноте, смело шагнула вперед…
Зверю всегда нравилось нападать именно так, неожиданно, когда жертва была готова совсем к другому контакту, и не успевала почувствовать даже малейшего подвоха с моей стороны. А зубы успевали перекусить артерию в несколько секунд почти без сопротивления, судорога начинала действовать даже быстрее, чем запоздалые попытки спасти свою жизнь.
Жизнь…
Зря он сказал мне, что я не умею жить. Я умею. Но не могу.
Меня давно уже нет.
Только чужие дома и чужой алкоголь еще создают видимость того, что я как-то влияю на эту реальность.
Комната отчетливо пахла кровью. Я обошла ее всю, трогая на ощупь чужой внутренний мир, еще недавно знавший, что значит жить, дышать… Чужой мир, ставший на этот час моим.
— Ну и бардак же здесь… Хоть бы прибрался
напоследок

Меня разбудила горничная. Сначала думала возмутиться — не ее это дело, до скольки мне спать, но потом вспомнила, что сама об этом просила. Лиза (или Рита? — впрочем, неважно) подошла к окну, отдернула шторы и едва приоткрыла окно, впуская в комнату уличный шум и холод.
— В два тридцать будем проезжать улицу Ренессанса, но если хотите попасть в парикмахерскую, лучше выйти на Романовской, это на двадцать минут раньше.

Честно? Мне не хотелось никуда, абсолютная разбитось и пофигизм сделали свое дело — я наконец-то самозабвенно спала! И этот сон грозился длиться вечность, если бы… не одна маленькая загвоздка — работа.
Открытое окно манило к себе ярким солнечным потоком, едва преломленным полупрозрачным тюлем. Погрузив пальцы в нежную ткань, я слегка приоткрыла для себя улицу. Она ничем особенно не отличалась от всех остальных во всех тех городах, что приходилось посетить. Сплошные провода, железо и соломенные блоки. В этой части Хроссии соломенные дома выглядели даже немного желчнее, чем у в Центрограде. Местные крыши покрывались не картоном, а пластиком, наверное из-за дождей, сильно уж острыми иногда бывают хрустальные капли — рвут крыши в хлам просто.
Мимо проехала какая-то каракатица. 21 первый век будто, сплошное старье. Наверное еще и на бензине… Ну да что я еще хочу от провинции-то?
Ладно, надо было собираться — коллегиат по открытию нового музея одну меня ждать не будет, еще решат что-нибудь без меня, потом отчитывайся перед начальством.
То же придумали — строить в этом захолустье Музей Будущего. С настоящим бы сначала разобрались.
Пока собирала разбросанную по полу одежду, думала, может не ходить никуда? Так спать хочется…Одежду пришлось на ходу сортировать на свою и того мальчика-стриптизера, что прихватила вчера из бара… (где он кстати? а… вон, кажется, его нога торчит из-под кровати… хорошо вчера погуляли))…
Подходя к креслу с ворохом белья, вдруг, резким толчком снизу свалилась в это же кресло, хорошо — не на костяную спинку, ушиблась бы. Но что это такое за шутки? Обещали самую лучшую гостиницу, спокойную так сказать…
— Что за дела? — крикнула я горничной, выскакивая из номера в полупрозрачной короткой рубашке. Из проема напротив торчал сосед иностранец, на мой вопрос и он не ответил — таращился на ноги. Обидевшись, я вернулась в номер и наскоро со злостью собралась, одевшись намеренно нагло. Но на выходе все-же передумала и одела юбку, но короткую.
Спустившись по лестнице зигзагом (по два пролета вниз и одному вверх) и добравшись, наконец, до круглой двери в виде лохмотьев пещеры, я выскочила на улицу. Круглая брусчатка, как назло, не попала под мои каблуки, и они тут же увязли в размокшей осенней жиже. Что вот за черт сегодня творится?!
Ну я им покажу как строить музеи… Щас я им выдам свой проектик…
Гостиница позади меня прощально просигналила «Славянку» и отъехала дальше по маршруту огромной 30-этажной улиткой. Где-то слева ее спирали должно быть еще сладко спал тот мальчик… Глеб? Егор? … не помню, как-то так в общем…

Он заходил
Неброско
Зеленою тенью падая
На отсветы заблуждения
Рифмуясь по улицам Падуи
Завернутый в одеяло
Дурацкий шотландский плед
Перегаром почти отчаянно
Сказал, что попутал след
Он дышал уже в серый загривок
Этой паршивой шкуры
Степного больного волка
Ради какой-то дуры
Способной держать под маской
Себя и кого-то другого
Кого?
Он не знал
Но на всякий…
Зарядил четыре патрона

Но мой картонный домик
Не хочет, дурень, падать,
В нем поселился комик
И хочет маскарада:
Чтобы вокруг — хлопушки,
Мороженое, виски,
Бубновые подружки
И смелые записки.
Что мне с ним, дурнем, делать,
Когда так ломит мысли
И хочется на время
Чтоб все вокруг подвисло —
Не двигалось, не пело,
Не праздновало драмы
И мною не владело
Нисколечки, ни грамма

Этот день уже повторяется много раз. Ошалев от визга впивающейся в мозг сирены, я резко вскакиваю с постели и, наскоро надев брюки и рубашку, несусь по лестнице вниз. Я тороплюсь. Я всегда куда-то спешу. Но направление каждый раз меняется. Стрелка-ориентир показывает в этот раз налево — и я мчусь по светлому, постепенно расширяющемуся, коридору, вливаясь в общий поток таких же спешащих. Мы не должны опоздать.
«Мы индивидуальности» — это написано на стене, поэтому каждому предназначена его дверь. Я смотрю на экран своего браслета: «КПР-455» — моя дверь. Никто не знает, что означают эти буквы и эти цифры, но это и не нужно знать индивидуальностям. Главное отыскать свою…

Мне сегодня к врачу, поэтому из кабинета должны выпустить ровно в 18.55. Я прощаюсь с Верой. «Вы сегодня удивительно точны» — шепчу я ей на ушко, поправляя спиралевидные антеннки. «Не-о-по-зда-йте» — отвечает мне металлическая девушка, засасывая ручными вентиляторами все карточки с моего стола. Я люблю свою работу! Я люблю свою жизнь! Я люблю тебя, Вера!
Почти на пределе возможного счастья я выскакиваю на улицу, я почти здоров, осталось лишь последнее занятие у доктора Времени.
Но скоро, скоро весь мир узнает, а главное узнает ОН, всеобщий друг и всем брат, что болезнь побеждена, что я здоров! И счастлив.

— Что вы помните? — спросил меня экран в левом углу стены. Обручи на запястьях сжались еще сильнее. Я понял, что память слабеет с каждым усилием все дальше и дальше. Все ненужное уходит от меня, переходит закатным видением за горизонт моих мыслей, тело мое становится мягким и податливым тугим ремням, отчего почти перестает чувствовать сдавленность, я почти сливаюсь с креслом, чувствуя его основу в себе. И вопрос… Мне лишь нужно ответить на вопрос: помню ли я? … помню ли…

… в них было такое странное облако. Голубое — нет! Белое, почти белое. Таких уже не бывает. Да и откуда мне знать, какие были, я-то никогда не видел ничего, кроме серого. Но белое, белое облако плыло в ее глазах как маленький одинокий кораблик. Он был беспечным, я это понял как-то странно тогда, как-будто видел эти корабли раньше… Но он плыл по безмятежной лазурной глади и дышал свободным ветром.
Пока голос во мне резко и холодно не сказал: «Изъять!»

Одно из последний моих заданий.
— Я помню, как мы накрыли «волонтеров книги», как эти странные создания прятали запрещенные предметы у себя под куртками или пытались спешно закопать их в землю того же подвала… как я взял одну из книг…. с девушкой на обложке и этими удивительными глазами…
— Лечение не идет вам на пользу. Нужно пройти дополнительный курс, — сказал боковой монитор, — пиксели памяти до сих пор светятся синим. Не хотите ли пройти серо-терапию заново?

Как дерево на откосе —
Упрямая вертикаль —
Над гладью воды
И даль
Страны под названьем Осень,
Где все уходяще-сонно,
Где видно, как тает ложь,
И кровь пропускает дрожь
Без ропота и покорно…
Но тем, кто играл так долго,
Что вновь пропустил заход
Оранжевой мглы,
Свой ход
Еще отзовется долгом…

Это был какой-то другой —
Ненашенский звездодром,
Где толкал ты стихи
От меня тайком
Какой-то зеленой твари.
Она смотрела в свои три глаза,
Едва моргая четвертым,
Подаренным тобой на цепочке,
Отобранной у меня…

Там были степные кони —
В твоих-не-моих стихах,
Ручные почти драконы
И неведомый миру страх.
Но вряд ли она понимала
И те, что пришли потом
Глазеть на последнего лирика
В этой чумной галактике.

Железный взъерошенный мозг
Еще чуток помурлыкал
И, кажется, снова сдох —
Прости — я что-то не то
Нажала на «Старой чайке» —
И теперь мы останемся здесь
Навсегда

Зеленая жижа
Когда-нибудь
Привыкнет к твоим стихам