Будем же на троих:
Ты, я и… как её там? —
Лирика, мать её!
В хандрической вакханалии
Это лучший любо-угольник.

Я помню, как было раньше:
Старый автобус с шариками,
На крыше саксофонист,
Тосты за безысходность
И сырое блюдо луны.

Ты был неплохим романтиком
В рваной своей треуголке
С подбитым не-молью глазом
И тросточкой-кочергой.

Мы высохли мастодонтами
Под глыбой привычной пыли
А помнишь…
Да вряд ли помнишь
И вряд ли уж повторишь…

Как удачно она подвернулась,
Эта крыса размером с собаку,
В мою прошлую бурную юность
Я вступала с такою же в драку.

Мне хотелось и боли, и страха,
Закипания в жилах и желчи.
Я упрямо тащила на плаху
Её тушу, взваливши на плечи.

И судья, и палач этой ноши
До сих пор я… и без сожалений.
Здесь нельзя отступать — Вызов брошен
Места нет для излишних сомнений.

Чернота ее скалится мраком.
Холод древний скользит по ладони.
Эта крыса размером с собаку
Не оставит меня и не тронет.

Каждый вечер я ходила по холодному мрачному коридору. Казалось, этот корпус больницы был полностью заброшен – от стен веяло жутким холодом, кругом было разбросано старое оборудование, впереди в самой глубине анфилады дверных проемов маячила чернота неприютной бездны. Скорей всего там раньше была операционная. По слухам от девочек я узнала, что отделение давно находится в ожидании ремонта. Пусть его… мне нет до этого дела, даже если мне и суждено здесь откинуть копыта. Злые мысли грызли меня и не давали остановиться. Туда-сюда я мерила коридор ускоряющимися шагами, боль в животе постепенно проходила. Или я ее переставала замечать.
Как я здесь оказалась? Мои давно уже ушли вперед – жертвовать экспедицией ради одного ее нерадивого члена – безрассудство. Да, впрочем, я и не винила их. Возможно, я поступила бы также. Только откуда это чувство обиды. Будто маленький ребенок… брошенный кем-то ушедшим без оглядки. Я все это понимала, но боль… Одиночество и необъяснимое желание завыть волком… Так бывает.
Вот ждешь-ждешь чего-то очень долго. Готовишься. Наконец, дождавшись, осуществляешь давно намеченные планы. Поход. Тут ведь не просто наука. Это особая атмосфера – вырывания из действительности. Сами посудите: из вечно белой стерильной лаборатории, наполненной химическими запахами – в настоящий зеленый рай летного леса, освежающего воздуха чудесных синих гор. Это не передать словами. Костер. Тут один запах можно описывать дюжиной тетрадей. И компания. Не то чтобы она подобралась уж очень дружной и веселой. Но на свободе ведь всегда что-то другое с нами происходит. И скучный вечно молчащий напарник, может даже соперник в научной работе, вдруг у того же костра преобразится в нечто совсем другое. Ты мог и не знать даже о том, что он, например, умеет играть на гитаре, рассказывать жутко пошлые, но смешные, анекдоты, или варить изумительно вкусную походную кашу.
И вот ты уже вырвался. Другой мир захватил тебя полностью. Успел даже перенести какие-то дорожные тяготы. Пережить их и выйти из них победителем. В конце концов не такое уж ты тепличное растение. Дух природы с кем угодно готов сотворить чудеса. И переход ледяной речки вброд по острым камням не такой уж и невозможный. Зато сколько воспоминаний!
Н-да… Я задумалась. Остановилась у окна. Там та же ночь, те же звезды, что сейчас светят и моим ребятам. Где они сейчас? Дошли до перевала? Так ли у них сейчас ясно над головой? И нет ли дождя?
Не то чтобы зависть, скорее сожаление овладело мною. А обида? На кого? – На врачей… этой маленькой провинциальной больницы? Да разве они виноваты…
Сколько их таких заброшенных, никому не нужных (разве что внезапным пациентам) больниц…
Мой внезапный недуг, заставший нас на одной из лесных троп прямо в пути, сбил с толку всех. Митька тот еще медик… Похоже, он-то больше всех и испугался. Скорей всего из-за того, что не смог объяснить, что со мной происходит. Я же почти ничего не помню, кроме дикой боли, дурноты, тумана и ярких пятен перед глазами. Говорят, меня довольно быстро принесли в поселок, кое-как нашли местную больницу.
Вот здесь-то в этой глуши и при таких обстоятельствах мне и сделали мою первую операцию. Последствия ее мне приходилось переживать еще долго. Первая неудача в таком деле обычно ведет за собой не одну последующую. А сколько операций потом было – не хочу и вспоминать. А вот тот первый случай запомнила очень хорошо. Тяжело было. Отходила я долго. Живот болел жутко. Но нужно было вставать, нужно было ходить и двигаться. Очень сложно приходилось себя заставлять это делать. Но мне нужно было выбираться. Эта выброшенность на обочину, а именно так я себя ощущала тогда, не давала покою. Как мне хотелось сбежать… Но больница не отпускала. Как зловещее алчное чудовище оно поглотило меня и медленно переваривало, не давая даже выйти наружу. Я ненавидела в ней все: врачей, мучивших меня, равнодушных медсестер и ворчливых санитарок. Я затравленно смотрела на стены и пыльные окна. Ждала своих, хотя знала, что напрасно. Обратный путь их не должен был пролегать мимо моего теперешнего обиталища. Оставалось только ждать. Причем – непонятно чего. То ли заживления окончательного, то ли ухудшения – чтобы снова резали и перебинтовывали.
Мною овладело отчаяние. Последние несколько дней мой беспокойный дух не давал времени передохнуть. Я бродила по палате из угла в угол. Вечерами удавалось выбраться в коридор и бродить по темному коридору полузаброшенного крыла, не смотря на боль и усталость. Наверное это был кризис, что-то нервное – я не знаю. Но, мне казалось, только это и спасало от сумасшествия. Уныние – вот что самое тяжелое было в той болезни. Я это поняла не сразу.
В какой-то момент я доковыляла до своего поста, надо было хоть немного передохнуть. Мимо проходила пожилая женщина – врач. Меня она не лечила, даже и не знаю, кем она вообще там была. Но очень хорошо я ее запомнила. Высокая плотного телосложения, светловолосая, в очках и с мягкой улыбкой. Мы почти столкнулись в коридоре. Я, сгорбленная, держащаяся за живот, едва ползущая из мрака и она – излучающая тепло и какой-то особый уют, безмятежность и покой. Женщина вдруг остановилась, взяла мою руку, положила ее мне на поясницу и жестом заставила выпрямиться. Потом взяла за подбородок, приподняла его слегка и сказала: «Вот так! И не опускай головы никогда. Держи спину и смотри прямо». Я растерянно хлопала глазами. А она мягко добавила: «И улыбайся!»
В палате я взглянула в зеркало. И не узнала себя. Откуда-то из глубины серой мглы на меня смотрели глаза замученного иссохшего существа. Это я? Руки судорожно перебегали по щекам ко лбу, вниз… Этого не может быть… что со мною сталось? Это край? Гибель? – трудно было найти ответ. Еще немного я постояла у зеркала… В ужасе. Потом положила руку на поясницу, выпрямилась. Подняла подбородок…
И улыбнулась.

— Нет, вы это видели? – негодующе кричала соседка Люська, — к ней внуки едуть, а она хандрить вздумала…
Она, эта маленькая аккуратненькая и ооочень тихая старушка, только еще глубже втянула в себя плечи, вздрогнув от слова «внуки» и слегка приуныв.

— Гундёжница, — не унималась соседка, — ко мне вообще никто не ездит, помру – никто и стакана воды не поднесет. А к тебе – сразу трое, да и каждое лето! Везет дуре…
С этими словами несчастная махнула рукой на непутевую подружку и уныло отхлынула в сторону своего домишки.
Девять часов утра. Бабушка уже на пороге, беспокойно вглядывается вдаль, приложив руку козырьком ко лбу. В другой руке кухонная тряпка, за спиной чад от кухонной суеты. Пахнет оладушками, котлетками и свеженьким вареньем.
Дед дотапливает баньку, торопится. Ворчит на Рекса. Рекс – это старый такой кот, уже полуоблезший, но еще вполне боевой – местные вороны в курсе.
Наконец, шаткая калитка чуть не слетает с петель – двор оглашается радостным гуканьем, все в поту и дорожной пыли врываются три верзилы, все — огромного роста и вполне упитанные, розовощекие и весьма развязные. Радостные.
— Студентики мои… — слезится бабушка, пытаясь дотянуться обнять их массивные шеи. По одному внуки склоняются к бабуле, а заодно и принюхиваются.
— Че на завтрак, ба?
— Где Рекс?
— На речку пойдем?
Суета у порога длится еще долго. Дед радостно достает припрятанную чекушку, братья, препираясь и пихая друг друга локтями, усаживаются на веранде и начинают делить вилки и котлеты. Один из них пытается чваниться, получает по лбу от деда, под столом орет Рекс, летят мухи.
После расслабляющей сиесты – банька, ныряние в речку, ловля за хвост бобра, починка только что сломанного мостика, пара вырванных с корнем березок – для шалаша, 2 гектара примятой травы, в том числе огородной, съеденные помидоры, некоторые даже зелеными, закинутая на крышу лопата, истоптанные клумбы, с успехом прошедшие рыцарские бои, драки на кулаках и просто потасовки. Каникулы длятся два с половиной месяца.
— Скушна…
— Компа нет.
— Тшш… Надька идет.
Надька. Соседская девчонка, лет семнадцати, не худенькая, смешливая, с веснушками на курносом личике. Старший подмигнул ей, в тот же момент больно щелкнул среднего брата, чтобы не высовывался и не мешался. Надька хихикнула и побежала по дорожке быстрее, не забывая, конечно же, оглядываться.
— А че там на крыше сарайки? – вдруг спросил младший, — мож, залезть?
— Сарай не дам! – завопил дед, схватив тяпку, и растопырив руки перед самой дверью.
— Баааа… — завопил младшенький.
На порог выскочила запыхавшаяся бабушка, с испугу начав причитать:
— Кто обидел? Оводы проклятые… Иди помажу. Мазь у меня есть волшебная… таких в ваших енститутах и не делают нонче…

1 сентября

— А цирк там будет?
— Какой еще цирк? — с возмущением восклицает заполошная мама, пытаясь одновременно снарядить двух школьников и младенца. Школьная линейка вот-вот начнется, а семейство еще не вышло.
Первоклассник не унимался:
— А театр?
— Рома, с чего ты взял, что там будет цирк или театр?
В мыслях промелькнул ответ: ассоциация с праздниками в садике, когда приезжал какой-нибудь выездной театр…
— Нет, сегодня театра не будет.

По дороге начинающего школьника то и дело приходилось подгонять. Никак уж он не торопился на эту самую «линейку».
— Рома, пошли быстрее.
Рома идет вяленько, едва таща огромный, хоть и обрезанный букет гладиолусов. На лице не отпечатывается даже тени праздника.

Еще бы…
Бабушка решила озвучить мысли ребенка:
— А че спешить… эта бодяга на десять лет…
— Ага, — добавила мама, — да еще и театра не будет…
Обе развеселились.

2 сентября

— Ну как, Ром, понравилось в школе?
— Да.
— Что там было-то, на первом уроке?
— Четверку получил.
— За что?
— Я себя почти хорошо вел…
Подумав немного, спрашивает:
— А можно завтра снова пойду?
— Можно… конечно… Конечно пойдешь!

Ты хмуришься? —
Не надо,
Я говорю тебе правду.
Возможно и не подумав,
Как это всегда бывает.
Но совершенно спокойно,
Как будто все так будет.

В этой маленькой хижине
На краю обрыва
Я состарюсь однажды ночью…

Лес и тени его,
И озеро сверху —
Будет все казаться далеким
И маленьким,
Очень маленьким…
Зыбким и невесомым…

И дерево,
То самое дерево
С черной молчащей птицей
Мне больше уже не приснится —
Оно вырастет надо мной.

А, пока я еще в дороге
Догоняю твои следы,
Вечный Странник,
Не улыбайся
И помедленнее иди…

В гостиной собралось уже достаточно народу. Ожидался только жених. Собственно, его я только и ждала, чтобы феерично спуститься с лестницы в своем эксцентричном наряде. Сестра, как могла, отговаривала. Но в предвкушении необходимого эффекта я не могла отказать себе в удовольствии предстать на помолвке в своем новом костюме. Он был сшит специально на заказ, подогнан по фигуре и идеально на мне сидел. Но это был мужской костюм. Еще не хватало трубки и, возможно, бокала с вином. Но на удачу – этим можно было обзавестись внизу. Отец, естественно, не даст – уже и без того разозленный. Но вот дядюшка Григорий в качестве розыгрыша мог и уступить.

Но где же Николаша? В нетерпении я уже начинала злиться на нерадивого женишка. Кэтти озвучила версию, что свадьбы мне не видать вообще, если он, все-таки придет – тем более. Я отмахнувшись от сестры, услышала внизу оживленный гомон и приготовилась спускаться. Но вдруг почувствовала странную зловещую тишину. Все разом замолчали.

Мой предполагаемый триумф спуска по лестнице провалился в непонятную дыру молчания и недоумения. Некоторые успели обернуться, отстраненно посмотреть на меня и снова замереть, глядя на темный проем передней. Немного раздосадованная, я тут же решила выяснить, что стало причиной такого невнимания к моей персоне.

В проеме двери стояли двое в потрепанных шинелях, явно пьяненькие. Ники, упорно добивающийся моей руки вот уже несколько месяцев, «мальчик из хорошей семьи», как окрестила его моя ненаглядная тетушка-сводница, стоял хмурый, сдвинув на лоб странную шапку со спущенными ушами и кокардой интендантской службы, в руках у него было ружье-штык. Он мрачно на всех смотрел. Его друг, напротив, очень веселый, прислонившись к дверному косяку, неловкими движениями пытался скрутить папироску.

Молчание нарушил отец, все-таки заметивший дочь. Он с каким-то отчаянным смешком громко обратился ко всем присутствующим:
– О! А вот и наша невеста! Ну что ж… Под стать своему женишку… Встречай, дорогая. Нас пришли реквизировать. Начните, пожалуйста, с неё, – кивнул он Николаю, указывая на меня, – это главное наше сокровище. Она всегда шла «в ногу со временем». Сначала поступила на курсы чисто мужской профессии, правда, механическая физика не стала ее «коньком», потом записалась в студию современного театра, стала посещать сомнительные танцы в «Ла-Торнадо», завела себе парочку странных подруг и еще более странных друзей, записалась в «Клуб воздухолюбителей», даже несколько раз летала на их «железных крыльях» и вот теперь… Теперь даже одевается на манер «Нового времени».

Слова папеньки звучали скорей больше с горечью, чем с иронией, но в них явно чувствовался актерский талант. Мне речь понравилась, я с гордостью посмотрела на Ники. Он был все так же хмур. Взгляд его был даже как-то отстранен. Едва выговаривая слова, он все же приложил усилия озвучить приготовленную фразу: «Мы нес-сём свет и поррряддок.. в нов-вый мир! Дол-лой! Дол-лой чванство и застой… ср… ср…»

Не договорив, он резко обернулся к товарищу и грубо бросил:
– Балдастов, пи-ши, твою-мать: «Проток-ккол номер четр чернадцать… Реквизир… ревизиор… А! – экспр… экпри… а ци..» тьфу… Ты пишешь?
Макар слюнявил обрывок карандаша, пытаясь одновременно распрямить полусмятые листки типографской бумаги. Из зубов выпала пожеванная папироса. Марья Петровна (моя крестная) подняла папиросу и вежливо протянула ему. Николай все продолжал вспоминать нужное слово.
– Экспроприация, – в том же театральном тоне подсказал ему отец.

Мне все это надоело. Решив, что шутка затянулась, я подошла вплотную к Ники и потребовала немедленного «разоружения». Но он, гад, не соглашался переводить все в смех и только прочнее схватился за свой штык. Обозвав меня «гражданкой Самойловой», оттолкнул и грубо потребовал немедленно прекратить сопротивление новой власти. Затем из него посыпались, иногда даже членораздельные, речи про «грядущий век» , «эру машин», «светлые умы будущих людей» и многое из того, что я уже слышала на некоторых подпольных собраниях.

И неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы со стороны улицы не послышался хриплый мужской бас:
– Иванов, Балдастов, кончай хулиганить, мы пошутили: репетицию перенесли на неделю, сегодня просто гуляем. И вообще: вы адрес перепутали. Зачем сюда-то приперлись? Штык отдай, мерзавец! И быстрей – полиция сегодня злая, патрулей везде понаставили.

В коридоре быстро опустело, а вот обитатели гостиной стояли все в тех же позах. Отец нервно курил трубку у камина. Все молчали. Только растерянная маменька, стоя посреди комнаты, осторожно спросила неизвестно у кого:
– Так что же это… помолвка-то будет?

Мы слишком беспечны для этих окраин —
Без биты, клюки и рогатки,
Где, может быть, бродит двухтысячный Каин,
И Воланд косится украдкой.

И пьем эту воду из рук водостока
Прогнившую беглым оттенком,
И так же, как раньше, луна одинока,
И мы — не за руки… и мельком…

Слизнуло прощанье ухмылку с ладони.
Ты грустен? Зачем? — это пошло…
Все будет как завтра, по плану. Не стоит
Пугать эти улицы прошлым.

Мы спинами ходим и смотрим затылком
На то, как живут наши тени.
Мы даже не с ними, и в облике пылком
Читаем лишь признак мигрени.

У этого люка ты скажешь мне: Детка,
Вот бездна — простимся нежнее
Но знаю — от чертовой этой розетки
Ни мертвым не стать, ни сильнее.

Но эти сплошные туманы
Совсем никуда не годятся
Очки твои
Стой
Здесь ямы
И что-то еще
Признаться
Я кажется что-то помню
Отель на краю Вселенной
Разбитая космотачка
Дешевый одеколон
И ты
Голодный и дикий
Заросший как дикобраз
Моё паршивое мини
Помада почти лазурь
И взгляд помятой газели
Ты помнишь
Какой отель
То был настоящий бордель
«Пенелопа и другие Сирены»
И мясо твое без лука
Стрельба в два ряда по бару
И какая-то рядом ссу..
Я прибила ее
Прости

Облезлое утро
Вползает из мрака
По трещинам облачных льдин,
Волною накрылась родная Итака…
Ты снова свободен!
И снова один…
И видишь, как память
Играет в пятнашки,
Пытаясь пройти лабиринт
Разрушенных смыслов
Никчемной букашки,
Заброшенной в чашу для вин.
Огни догорают,
Проснувшийся остров
Скалою встает на пути, —
Он будто знакомый?
Но колет так остро…
Как вновь бы его обойти…