(Рассказ этот — совместное творчество Коломбины и vladа m)

— Вот вы думаете, самое интересное происходит только вокруг вас? – спросил мой гость, присаживаясь к растопленному камину.
— Ага, — улыбнулась я, — мания величия – это мой конек!
— Да нет, я не о том, — нахмурился Влад, беря из моих рук чашку горячего кофе, — просто есть чудеса и за гранью ваших нелепых фантазий.
— Так-так, это уже интересно… Неужели и вы решили начать писать? Наконец-то!
— Да подождите вы! – перебил меня друг, — Сочинитель из меня никудышный. Я говорю то, что знаю.

Чтобы избежать ненужного спора, мало ли – вдруг еще обидится, я решила не зацикливаться на теме фантазерства. Влад решил поведать мне свою историю, отметая напрочь мое предложение, написать ее самому.
— Вы же писатель, вот вы и пишите.
Вот я и пишу. До обеда как раз успею. А потом надо будет сбегать в лес за волшебной ягодой. Она зреет только в самый солнцепек, чтобы ее было труднее собирать.

Рассказ Влада.

Представьте себе лес. Обычный красивый зеленый лес, немного холмистый и кое-где заболоченный, в общем, такой, как у нас. Есть в нем глубокий, старый, заросший овраг. Знаете, бывают такие в лесу, заменяют поляны. Вокруг не растут деревья, а вот в нём наоборот даже. И земляника бывает, и мох в тени.

Так вот, на краю этого оврага стоит здоровенный старый дуб.
Почему то отдельно от прочих деревьев. Прилег я однажды под ним, с сенокоса возвращался. И тут гляжу: нижняя ветка колышется, но как-то странно… отличаясь от тех, что колышутся под ветром. Так как я уже почти дремал, ветка особого внимания и не привлекла бы, но вдруг я услышал голоса. Я напрягся, вытянул шею и легонько отогнул ветку малинника.

Я увидел двух небольших существ, раскачивающих тяжелую ветку, как качели. От этого процесса они явно получали удовольствие, потому что их визг и уханье вскоре перешли в довольное рыканье и хрюканье. Сложно описать, на кого они были похожи…
Размером с пуделя, только пушистые, шерсть платиново-серебристая, густая. Морды круглые, чем-то на скочтерьеров похожи, но с короткими, курносыми носами. На спине сложены крылышки. Лапы с длинными когтями-пальцами. Задними они цеплялись за ветку, а передними вытворяли то, чем грешат все разговаривающие, т.е. жестикулировали, показывали, чесали затылок, нос и пр.

По их разговору я понял, что это братья, с небольшой разницей в возрасте. А по внешнему виду сказал бы, что это дракончики.
Да, именно дракончики! По-видимому, живородящие, а не яйцекладущие, как принято считать, ящеры с чешуёй. У них, оказывается и селение свое есть, и школа в ней, и, наверное, институт какой-нибудь…

Вообще жизнь этих существ вдруг представилась мне такой же обычной, как и наша. А почему бы и нет? То, что они под час не видны нам, вовсе не означает, что их нет. Мы просто разучились видеть, зациклены на себе. Вот и выдумываем себе потом всякие невероятные истории, чтобы удивлять этими россказнями детишек по вечерам.

История Влада мне понравилась. Решила ее записать и отправить голубиной почтой в ближайший город. Но допишу ее вечером, когда вернусь со сбора ягод. Хочется придумать что-нибудь от себя в концовку. Хотя… чувствую, друг мой может обидеться, если я «привру» чего-то к его рассказу.

Собирая капризную леснику, а именно так называется наша лесная ягода, я вконец распарилась под июльским солнышком. Надо бы найти тенек. А тут как раз тот самый овраг, про который Влад говорил. А ягоды в нем! Видимо-невидимо!

Пока я собирала на дне оврага синие и фиолетово-красные сочные дары леса, над лесом набежали тучки. Стало приятно от подувшего ветерка и неожиданной прохлады. Но лесника тут же закрылась своими листиками, — не любит она, когда все просто.
Одна из тучек опустилась ниже к земле и оформилась в чудовище с крыльями и длинной шеей. Я замерла и прижалась к земле, благо под кочкой меня не было видно. Испугалась не на шутку. Непонятное существо присело на край оврага, огляделось по сторонам и оттолкнувшись от земли своими мощными когтистыми лапами снова взлетело, чуть не сломав при этом старый дуб.

Когда оно скрылось, я начала потихоньку дышать… Первой мыслью было: поскорее отсюда бежать. Но не тут то было. Из соседних кустов послышались новые звуки. Это было детское хихиканье. Должно быть там были ребятишки из соседней деревушки, тоже застигнутые врасплох. Заросли затряслись, и оттуда кубарем выкатился клубок из двух несуразных созданий. Я пригляделась: по описанию, это были дракончики Влада.

Они весело скатились на дно оврага в драке и с визгом радуясь не понятно чему.
— Васька, а клево, что она нас не заметила? Можно еще немного погулять. Пойдем посмотрим, как бескрылые траву палками мнут.
— Глупые! Зачем она им? Она же не вкусная!
— Нам в школе рассказывали, что травой они кормят своих животных.
— Да ну, нашли чем кормить! Странно это… мясо нужно кормить мясом. Люди все делают неправильно.
— Учитель говорил, что они по-другому не могут. Все нужно делать наоборот.
— Мы поэтому от них скрываемся?
— Да нет, наверное… Мне просто кажется, эти глупые еще не доросли до общения с нами.

— Дети! – раздался издалека грубый женский голос. – Дети! Пора обедать.

Для кого же еще может так безразлично холодно бросать свои тени в воду этот сумрачный мост, как не для него… Врезаясь темным силуэтом в холодный утренний туман, его Эго шагнет к этой мутной бездне, но остановится на самом краю, дразня ее, издеваясь над ее жаждой получать все, взамен нескольких мгновений одуряющей свободы падения.

Вода под мостом такого же оттенка, как и глаза той, что… Да, у них был такой же зеленовато-серый цвет, немного пригашенный дымкой блаженства. Так она смотрела на жизнь, воспринимая ее сквозь болотную пленку погруженности в себя. Как будто мир только и предназначался для ее потребности испытывать кайф. Она даже дышала как-то по-особенному, словно вдыхала облака, пьянея от их мимолетной свежести.

Причем тут зависть? Его и так все устраивало. Просто интересно было наблюдать за этой девчонкой. Ден пошарил в заплечной сумке, — но
ни в одном из карманов не нашел ни капли…
— Опять не оставил заначки? – раздался насмешливый голос.
— А, это ты. Чего хотела? – Ден отвернулся, чтобы не всматриваться в ее глаза. Решив заменить выпивку сигаретой и хоть как-то отвлечься от разговора, он пошарил по карманам и с облегчением обнаружил спасительную коробочку с отравой.

— Думаешь, хватит? – Девушка запрыгнула на высокие перила и села, обхватив руками колени и равнодушно глядя вниз. Он нервно дернулся, но ничего не сказал, лишь отошел на несколько шагов в сторону.
— А давай, прыгнем! Давно мы с тобой не дурачились… — вкрадчиво сказала она, задумчиво вглядываясь в туман, – ты прыгал когда-нибудь в то, что нельзя разглядеть, но не возможно и не заметить?
— Да… кажется, это была ты…
— Ты злой от того, что с утра не выпил? А у меня для тебя презент, кстати…

Ден обернулся. В ее протянутой руке была бутылка темно бордовой жидкости. Красивый стройный сосуд с узким горлышком – грех не выпить! Он подхватил подарочек и не замедлил к нему приложиться.
— Ну, ты же знаешь, что оно отравлено! — смеясь, прокричала она, — неужели не страшно?
Вытирая губы рукавом, он повернулся к ней. В его взгляде появился хитрый огонек, в голосе – издевка:
— На сей раз вино отличное! Наконец-то приличный кабак ограбила. В прошлый раз ты пыталась отравить меня чем-то паленым…
— Да уж, пришлось постараться… Все ради тебя! Но почему не срабатывает?
— Видимо твой мир с моим не пересекается…
— Но мы же разговариваем… соприкасаемся, ты вон даже моим вином не брезгуешь…
— Но убить ты меня не можешь, – довольно улыбнувшись, сказала неудавшаяся жертва, отхлебывая полусладкий яд.

— Ничего не понимаю…
Вид у девушки был явно разочарованный. Она спрыгнула с парапета и со всей силы стукнула мужчину кулачком. Ден слегка пошатнулся, пролив на себя вино.
— Не злись. Наверно все дело в том, что призракам не дано вмешиваться в дела жизни и смерти.
— Ага! Только живым дано? — со злостью во взгляде спросила она.
— Так ты еще больше похожа на валькирию, Рокси… Может оставишь меня в покое?
— Хотелось бы, — отвернулась она и отошла на несколько шагов, но это ты меня не отпускаешь…

Ден молчал. Роксана подобрала круглый камешек и, широко размахнувшись, запустила его в туманный дым. Послышался слабый шлепок в воду. Этого показалось мало, и она начала глазами искать еще камней. Он с умилением следил за ее неугомонными попытками найти на мосту хоть что-нибудь, чем можно кинуться в неизвестность.
— Я щас допью и отдам бутылку. – решил он проявить заботу.
— А знаешь, — вдруг, резко выпрямившись, вставила она, — почему я не могу уйти от тебя?… Молчишь?… Догадываешься… — Ты просто любишь меня!
— Бредишь, девочка моя… — вина еще оставалось — треть бутылки, как раз кстати…

Роксана продолжала, ей уже было весело:
— Обломно, да? Пока была рядом – никакой любви не существовало, а как только за предел швырнул меня, — тут же сердечко затрясло…
Ее голос звучал очень резко, отдаваясь эхом в его ушах. Он повернулся и пошел прочь. «Надо было саморучно тебя прибить» — подумал он и, не допив, со всей силы размахнувшись на повороте швырнул бутылку прямо в нее. Но ее уже не было… на мосту…
Там была только темная черта парапета, бесконечная в своей протяженности и дурная в своей бесконечности…

Мы познакомились с ней очень давно, но по-настоящему я узнала Энни только сегодня. Она сама решила открыться мне и рассказать свою историю.

Это случилось, когда она еще только начинала свой путь.
Она так же, как и все, шла по своей дороге, но немножко отставала от других. Не потому, что не могла идти быстрее, — ей просто нравилось смотреть на беспечную игру разноцветных мотыльков. Девочка засмотрелась на них и отстала от тех, с кем собиралась дойти до цели. А потом еще и ливень случился. Он застилал глаза, делая невидимой дорогу, и тем самым сбивал с пути. Когда он закончился, Энни поняла, что уже давно идет по бездорожью.

«Тебе не было страшно?» — решила я ей посочувствовать.
Энни раздраженно фыркнула. Вот еще! Трудности только закаляют характер. Как раз чего-нибудь такого и ожидала моя героиня.
Но вот к чему она точно не была готова, так это к его появлению. Автобус появился как будто ниоткуда. И вид у него был довольно жалкий: старый, полуржавый, скрипящий и почти разваливающийся на ходу. Он ехал прямо по степным кочкам, да так лихо, что эта ущербность нисколько не сказывалась на скорости его приближения к Энни. Подъехав, автобус тяжело вздохнул и бухнулся прямо в траву, показывая, как устал от тяжелой ноши. Моторчик его заглох, и девочка увидела, как из окон смотрят на нее множество любопытных злобных мордашек.

«Ты уверена, что это был не мираж?» — перебила я свою рассказчицу, — «все-таки, ты долго шла по самому солнцепеку…»
Энни с обидой посмотрела на меня и попросила не задавать больше глупых вопросов. Кому, как не ей, разбираться в том, что было на ее пути реальным, а что нет?
Но тут же сама призналась, что, пока люди из автобуса гневно кричали ей с требованиями уйти с дороги, на нее накатило солнце… Ей стало как-то странно тепло… спина легла на что-то твердое… а трава выросла аж до самого неба…

«Ты хочешь сказать, что у тебя случился обморок?» — пояснила я. Но Энни не слышала мой вопрос, продолжая рассказывать, как она превратилась в кусочек масла, который бросили в горячую кашу, и где он медленно растворялся… плавился… таял…

Потом она резко осознала, что находится в этом самом автобусе, который ее куда-то вез с бешеной скоростью. С этого момента я попросила рассказывать поподробнее. Но Энни, очень эмоционально воспринявшая все, что с ней там случилось, как-то сбивчиво и путано рассказывала про странную компанию, в которую ей довелось попасть. Единственное, что я поняла сразу, так это то, что компания была безобразной.

Пьяный грязный старик пытался влить в нее какое-то пойло с не очень приятным запахом. Огромный розовощекий здоровяк, не замолкающий ни на минуту, допытывался у гостьи, кто она такая и куда шла, но, не дослушивая ответы, тут же начинал рассказывать глупые и очень пошлые анекдоты. Под ухом все время ныл парнишка Брюнет, с волчьими бровями и злым взглядом. Его постоянно что-то не устраивало. Симпатичный Блондин, не смотря на свою ангельскую внешность, пытался приставать, но получив пару оплеух от Энни, живо переключился на свою бесцветную подружку. Она-то как раз больше всех и не нравилась моей рассказчице.

«Почему?» — спросила я.
Она абсолютно не привлекательна, ни внешностью, ни характером. Энни на мгновенье задумалась и добавила, что про таких, как эта девчонка, обычно говорят: никакая.
«Может ты ее просто не разглядела?» — поинтересовалась я, задетая немного ее высокомерием. Но Энни, отмахнулась от моего вопроса, как от назойливой мухи, и продолжила.

Моей девочке было неприятно, что над ней смеются, бурно обсуждая ее чудачество относительно желания выйти из автобуса. Ее цель идти по бездорожью им казалась глупой и бессмысленной. В чем же была цель этих отвратительных людей? Энни спросила, но никто не дал вразумительного ответа, неся какую-то чушь про то, что их дорога самая красивая! Это те-то кочки, по которым они едут? Что их автобус — счастливый! Это та колымага, что вот-вот развалится? Они говорили, что их путь видят все, но ехать по нему могут только они. Еще странная безликая девочка говорила о каком-то дожде, о том, что их «дождь — это всего лишь шум мишуры»…

Бедная Энни подсела поближе к водителю. Но бородатый отказался останавливаться не там, где нужно. Хватит уже того, что они задержались из-за нее, и им пришлось подобрать такую неблагодарную спутницу. Где же должен был остановиться автобус? — Только там, где его ждут.

Видимо, Энни задремала, потому что не заметила, как автобус остановился. Ей надо было бы бежать скорее, пока открыты двери, но в салоне происходило что-то странное, и девочка осталась, невольно наблюдая за суматохой, охватившей всю эту безумную компанию.

Все сумки и чемоданы были раскрыты, из них доставались тряпки и какие-то мелкие предметы. Поперек и без того тесного внутреннего пространства салона натянули большую плотную тряпку вроде ширмы. Первой за нее ушла Никакая, громко запретив всем ее беспокоить, чтобы не спугнуть волшебство. Плакса-Брюнет тут же сел под ширму и завыл не то песню, не то молитву о том, чтобы «Великолепная, поменьше копалась», иначе он, как всегда, ничего не успеет. Проходящий мимо него старик, одевающий черный фрак, нахлобучил на нытика пестрый бубенчатый колпак со словами: «Да заходи ты, все ж свои!». В этот момент к Энни одним прыжком подсел весь напудренный Блондин. Сунул ей в руку кисточку с черной краской и потребовал нарисовать ему слезу не щеке. Пригрозил, что ущипнет ее или защекочет до смерти, если она не выполнит его просьбу.

Это было очень неожиданно и резко: шторка со свистом распахнулась и пред всеми предстала ОНА.
Это была настоящая фея, безумно яркая и красивая! Рыжеволосая красавица стукнула весело каблучками, расправила в реверансе складки на своем атласно-синем платье и пропела какую-то задорную песенку про волшебство игры и смеха. Все засвистели и зааплодировали.

«И что это все было? Для чего это все?» — спешила я, но Энни попросила не торопить ее и начала подробно описывать, как быстро и ловко вся эта компания соорудила на площади небольшого городка нехитрое сооружение в виде маленькой комнаты на помосте с тремя стенами и потолком в виде неба и облаков.
Потолок самостоятельно не держался, поэтому на роль держателя неба заступил здоровяк, переодевшийся в чистую белую тунику. Он аккуратно подхватил облака и принял важную торжественную позу. Но, что самое интересное, — он замолчал…

На помосте в комнате творилось невообразимое. Мне даже с трудом верилось, что Энни ничего не напутала, рассказывая, насколько изменились ее недавние попутчики. Блондин вышел завернутый весь в прозрачный полиэтилен, объявив всем, что он — хрусталик сердца Вселенной, — самое чистое и совершенное, что может только существовать. Ох, как над ним смеялся пестроразодетый Брюнет, подбираясь с ножницами к этому полиэтилену… Прекрасная девушка заливалась миллионом колокольчиков, подманивая к себе Белый кристаллик. Ее песни падали в самую душу. Энни собственными глазами видела, как плачет весь город, слушая пение Рыжеволосой девочки. Блондин не выдержав, начал сам срывать с себя хрустальную броню, чтобы лучше слышать свою певунью. Но Брюнет не дал к ней притронуться, увлекая Девушку в уголок, где ее песня внезапно оборвалась…

В этот момент появляется Старик в черном фраке с идеальной осанкой — прямой и гордый, как и трость, которой он и отгоняет наглеца от девушки. Попутно, наводя порядок в комнате, он сбрасывает в толпу обрывки хрустальной одежды и начинает лупить тростью всех подряд. Получается настоящая суматоха: смех Брюнета, ругань Старика, пение Прекрасной и молчание Блондина, который стоит на краю комнаты, держа на ладонях трепещущее сердце, истекающее на пол тонкой алой струйкой… вот еще одна капелька, и еще одна… а за нею следом и клюква…

«Почему ты ушла?» — спросила я Энни.
Какой там ушла! Она убежала оттуда. Почему? Да знать бы… Энни пыталась понять, что есть настоящее в этой реальности, а что нет. Она думала об этом всю дорогу, пока шла по городу. И где-то на окраине, она даже не удивилась, что ее нагоняет автобус.

Из окна высунулась растрепанная головка девушки, уже без парика, но еще в помаде и румянах. Смеясь, она кинула в Энни какой-то странный предмет и крикнула: «Залазь!». Моя рассказчица подняла картонную корону, оклеенную фольгой, слегка помятую, но вполне изящную. А из окна в этот момент кто-то прокричал: «В следующем городе мы ставим Шекспира. Будешь играть Леди Макбет». Ее попросили состроить злобную мордашку, но приглядевшись, решили, что и так сойдет.

«Что же ты сделала?» — в нетерпении спросила я.
На этот раз моя девочка не рассердилась на мой вопрос, похоже, она как раз его и ждала…

Я зашел в спальню, еще раз внимательно прислушался, — было тихо. Повернулся, чтобы выйти, и тут… снова этот шум! Как-будто кто-то маленький и шустрый бегает по полу, вон там за кроватью. Я включил свет. Снова тихо. Ничего.
Может крысы завелись? Да откуда? Дом совершенно новый, еще даже наполовину не заселенный. Что это? Мерещится? Надо бы отдохнуть. Слишком много в последнее время пишу. Глаза устали от монитора, плечо ноет от мышки, голова уже не варит. Сказочник, блин — надо спать. Да что ж такое!
Опять!
Я заглянул под кровать, за тумбу, облазил всю комнату, одернул портьеры — ничего.
Да ладно, Бог с ним…
Но вместо того, чтобы лечь спать, я все-таки решил в тот вечер пойти дописать свой рассказ.

Это была история про двух мечтателей. Девушку и юношу, которые мечтали друг о друге, но никогда в жизни не встречались, даже не знали, что существуют. Они выстроили в своих фантазия образы друг друга. Он для нее был Ветром, она для него — Орхидеей. Им было уютно в этой иллюзии. Они сами простраивали ситуации, играли свои роли и руководили ролями друг друга.
И вот вздумалось мне свести эту парочку. Да, да, именно свести! А кто мне помешает, я же их придумал!
Они столкнулись внезапно, как это и бывает, на шумной многолюдной улице. Это был удивительный момент! Вы можете себе такое представить, — что бы вдруг ваша мечта — хоп и оказалась прямо перед вашими глазами, именно такая, какой вы ее придумали? Орхидея оступилась и едва удержалась на ногах, он успел подхватить ее за локоть. Ветер смутился, попробовал что-то сказать, но получилось лишь бессвязное короткое бормотанье…
Ну конечно же они потом пошли вместе! Как можно выпускать из рук то, что сам и создал…
А вот тут-то все и началось…
Да, что ж такое?! Я сейчас пойду и убью эту крысу, кем бы она ни была!
Я резко вскочил и вбежал на кухню, щелкнул машинально выключатель и увидел…
На столе сидел с видом застуканного котенка — Ёжик, маленький такой ушастый ежик. Он виновато скосил на меня вверх свои маленькие глазки и вжался в то блюдо, в которое залез чуть ли не полностью. Эта зверюга доедала мою пиццу, сволочь! Остывшую, но все же мою!
Так! А откуда здесь ежики?
Зверь решил не мешкая ретироваться, да так ловко спрыгнул со стола, что я вдруг усомнился в только что увиденном — может все-таки это кошка?
Нет, ежик…
Побежал в коридор, я за ним… в спальню — и я туда же…
На пороге я остановился, включил свет…
И тут ежик тоже остановился, повернулся, поднял свой носик в мою сторону и недовольно пробурчал:
— Ну че уставился?
Хотелось упасть. Странно, что я не упал…
— Ежиков как-будто не видел.
— Нннее, не… не видел… В смысле — не говорящих.
— Да? Ну и память у вас, писателей! Че, мож еще скажешь, что и рассказ про Ежика волшебного не писал?
Так все, кажется, я досиделся, дописался… Странно, голова вроде бы не болит…
— Удивляешься?
— Да как-то знаешь, не каждый день я разговариваю с ежиками… Обычно приходит белочка, да и то — после праздников.
— Про белок не помню. А вот Марта скоро придет. И дружков своих позитивных с собой приведет, так что советую пиццу все-таки доесть…
— Марта?
— Ну да, Это же ты описал свой идеал женщины в образе современной Магдалины, да еще и снабдил свитой из крокодилов. Вот, получай теперь.
— Так, крокодилов только здесь еще не хватало…
— А как ты хотел? Думал, тебе все это с рук сойдет?
— Что это? — я нервно дернулся, услышав доносящееся со стороны балкона тихое завывание.
— О, эт кажись песик твой трехголовый, голодный поди… Запусти, че стоишь? Да не дрейфь ты… Мы не мстить пришли. Просто интересно стало…
— Чччто… что интересно?
— Да ты вот все издеваешься над нами — кидаешь нас в разные удивительные ситуации и наблюдаешь за нашей реакцией. А знаешь, как трудно? Вот и мы тоже решили посмотреть на тебя… Хе-хе…
— Бред какой-то…
— Да уж, сам написал. Куда ты?
Я и сам не знал, куда я… я просто выскочил на лестничную площадку.
Там как раз подходил к моему этажу лифт. Сейчас, сейчас, вот-вот откроется!
Пшшиик…
— Простите, мы кажется не на ту кнопку нажали, нам надо выше. Но, если вы хотите, вы можете зайти, а потом ехать вниз… Почему вы не заходите?
— Оставь его, Орхидея, пусть ждет своего лифта, а мы уж как-нибудь без него разберемся…
— Ветер, какой ты злой! Посмотри на него — на нем же лица нет!
— Да нет, нет — езжайте… Я лучше домой, — сейчас придет Марта…

— Ну куда ты рвешься? — Он подхватил ее уже почти у выхода, не дав возможности открыть дверь в снежную беснующуюся метель. Взъерошенная, в приступе какого-то яростного азарта, она снова бросилась к двери, снова попав только в его объятия. Глаза горели странным огнем.
— Нет, нет, пусти же меня! Я все-таки его найду! Мне кажется, что именно я его найду!
— Ну да, конечно, — именно ты. А почему тебе так кажется?
— Не знаю, но я не успокоюсь, пока не проникну в него! Я слишком долго ждала этого момента. Не держи меня, никто не сможет меня остановить.
— Послушай, это невозможно. Я ведь тоже раньше думал, что преграды рушатся от одного только нашего желания их разрушить. Но это не так.
— Ты просто отчаялся и потому отступил. Но я сильнее, я доведу начатое до конца!
Он иронично-устало улыбнулся ей и промолчал. Но ей некогда было задумываться о правдивости брошенного слова «сильнее», она неслась как ураган, пытаясь смести на своем пути всю его апатию и скептицизм. Ее не пугала разбушевавшаяся за дверью стихия. Ведь там на том конце пути ее ждал Замок, да, тот самый Замок…
К которому она стремилась уже много дней, который ей снился, грезился, — тот Замок, что мучил ее своей необъяснимостью, своей недоступностью.
— Он обманул меня.
— Кто тебя обманул, дурочка? — Он укутался потеплее в свой шарф. Он уже так привык к этому уюту, всегда зажженному камину, теплу непродуваемого домика с закрытыми наглухо окнами… Как это все бесит ее! Он опустил руки… Он ей больше не союзник.
— Автор. Кто ж еще… Это он дал надежду, и долго вел по этим тропинкам, чтобы однажды завести в тупик… Он бросил тебя. Я не могу ему этого простить. Я хочу добраться до Замка сама, без чьей-либо помощи. Ты пойдешь со мной!
— Нет. Уже не пойду. Да откуда ты взялась такая на мою голову? Внезапно врываешься, выслушиваешь мою исповедь, успокаиваешь, держа в ладонях мою больную голову, лечишь поцелуями… А потом, как с цепи срываешься. Не твоя забота — этот Замок.
— Нет, вот как раз — моя! Я здесь для того и появилась, что Замок нужен мне.
— Как же ты здесь очутилась?
— Легко! Сначала я решила, что должна стать таким же персонажем, как ты. Но для этого нужно было сначала встретиться с автором, а он уже давно умер…
— Как умер?
— Да ты разве не знал? Глупенький мой… Ты так ничего и не понял.
— Оставь меня.
— Нет, дослушай. Так вот: раз автора уже нет, мне самой пришлось стать автором.
— Мило! Значит у меня поменялся создатель! Только знаешь — я ведь атеист… Я не верю ни в тебя, ни в того, кто уже умер…
— А в меня, как в персонажа, ты веришь?
— Ну ты, еще более-менее… По крайней мере — живая, теплая…
— Нет, не раздевай меня. Нам надо спешить.
— Замок… сдался тебе этот Замок…
— Я никогда не успокоюсь!
— Давай тогда, хотя бы дождемся, пока уляжется метель… Может и ты за это время успокоишься, привыкнешь к этой абсурдной реальности.
— Привыкнуть нет, ее можно только полюбить…

Интересно, что я сделаю с этой тетрадью, когда дочитаю конспект? Нет, — когда сдам экзамен? А, впрочем, до нее ли мне будет!

Никогда не думала, что сессия может с такой наглой легкостью отбить весь интерес к моему любимому Средневековью. Ох, и хороша же ты, «пламенеющая» готика, врезающаяся своими острыми языками в небесный град, как-будто и его хочешь сжечь своим свято-инквизиторском огнём. Мало тебе огня в душах… мало ритуальных кострищ… мало… надо еще бедного студента замучить.

А может надо было все-таки со стариками на картошку поехать? Ходишь себе с ведром, кидаешь… И никаких тебе там Нотр Дамов запоминать не надо. Этих соборов в каждом городе как собак нерезаных, попробуй запомни, как каждый из них выглядит, и кого в каждом из них похоронили или обвенчали. А ведь Марь-Владимировна обязательно спросит! Любит она меня, как же не спросить… Еще и дату создания… Ой-йо!… Нет, надо было на картошку ехать! Теперь вот сиди отрабатывай.

Люблю этот балкон! Лучшего места для подготовки и не найдешь в начале лета. Сквозь железные прутья видно всю нашу маленькую тенистую улочку. Легкий ветерок обдувает все тело, кудрявая тополиная тень играет с солнечными бликами на белых исписанных листах, рассыпанных по всему балкону. Невольно залюбуешься красотой этой бесконечно-беспечной игры! Ну как можно тут что-то учить?
Кёльнский собор. Качественная репродукция. Вид запоминающийся, может быть и узнаю, а вот детали… Ох! Сколько же здесь деталей! А ведь моя мучительница обязательно заставит меня угадывать собор по деталям!

Сосед старичок. Мне нравится за ним наблюдать. Да мне вообще нравится наблюдать за жизнью соседних балконов, маленьких магазинчиков, прохожих, как-всегда-внезапно-хлопающих подъездных дверей, местных шавок, котов и голубей, которых, кстати, подкармливает этот добродушный старичок. Он даже сделал кормушку для птиц около своего подъезда, как раз напротив моего балкона. Сейчас слетятся — они его любят, некоторые даже на руку садятся. А сосед странный… Он похож на сказочника: тихий седой такой безобидный сказочник. У него очень доброе лицо,- я не раз заглядывала в него, проходя мимо, и улыбка… Это улыбка человека, который знает нечто удивительное! Интересно, делится ли он с кем-то этим знанием?
Я слышала — он одинок.
Я слышала — он почти ни с кем не общается.
Я слышала — он говорит странные вещи.
Я слышала — его все считают чудаком…

С таким добрым и мудрым лицом? Вот бы узнать о нем хоть что-то!
Я наверно не сдам этот экзамен…

____________________________________________________________________________

Пока вы, дорогой мой Сказочник разговаривали о чем-то с птицами, одной одинокой душе пришло в голову написать вам письмо. Но так, как писать она не умела, да и нечем было, Одинокая Душа (так она сама назвалась) бесцеремонно уселась на перила моего балкона. Я, приняв ее за черную ворону, тут же, естественно, попыталась прогнать незванную гостью. Но где уж мне! Птица оказалась настырнее и не только не испугалась моего «кыша», но и проворчала что-то в ответ. Я не привыкла удивляться таким вещам, ведь я буквально каждый день общаюсь с черными воронами. Но эта птичка меня просто взбесила!

Мало того, что она оказалась весьма ворчливой, так еще и нагло потребовала меня написать ей письмо. Ну, конечно же, я возмутилась — делать мне больше нечего, как письмо не понять кому писать, я тетке-то по полгода не пишу… Но, оказалось, что письмо не ей, а вам, и от нее. Вот чудеса-то! — тогда подумала я…

Я бы ее прогнала, мне некогда было заниматься всякой ерундой — надо было картинки учить. Но тот рассказ, что она мне поведала, вырвал меня из реальности. Мне стало вдруг очень жалко ее, бедолагу, и я взяла ручку, листочек бумаги и написала то, что вы сейчас читаете. А то, что я подбросила это послание в кормушку к птицам — так это только потому, что Одинокая сама так попросила, она ж знала, что к этому домику только вы и подходите с зерном и хлебом. И вот что она хотела вам сказать:

_____________________________________________________________________________

Я давно за тобой наблюдаю. Вижу, ты сильно постарел за это время. Ну да, я тоже несколько изменилась. Теперь я не такая красивая как раньше, мои перья почернели, глаза поблекли, голос стал грубее и громче. Нас обоих уже не узнать. Наши миры делают свое дело: твой — медленно убивает тебя временем, мой — мучает меня постоянными метаморфозами. Что поделаешь, — таковы их законы.
А ты все еще дуешься на меня? Надо же столько аватарок уже сменилось у меня, а наша ссора так до конца и не забыта. Ну что тебе стоит поднять глаза к небу и поискать меня? Ты же знаешь, что я всегда рядом! И хоть сам уже давно не переходишь параллели, но помнишь же, что я это делаю постоянно… и что душа у меня не спокойна…
Скучаю я по тебе, очень скучаю…

_____________________________________________________________________________

Да сдам я этот экзамен. Впереди еще вся ночь. Пойду лучше загляну в кормушку: забрал ли Сказочник мое послание? Может зря я так над ним?… Дура набитая, пойду лучше вытащу, стыдно же… О, оно на месте, ну слава Богу! А нет, это не оно. А что это? Оого! Это же от него письмо! Ничего себе!

_____________________________________________________________________________

Здравствуй милая! Прости, что так долго молчал и делал вид, что не замечаю тебя. Конечно же я узнал тебя. Как можно тебя не узнать? В каком бы ты облике не проходила эту границу, я всегда ощущаю вибрацию твоих крыльев, слышу шорохи каждого твоего взмаха и сердцебиенье… я всегда слышу как стучит твое сердце, его невозможно не слышать!
Обида? Нет, ее давно уже нет, я забыл все плохое, как забывает река все то, что смывает на своем пути, я помню лишь только хорошее. И тебя я помню, каждое твое воплощение. Хотя, готов признаться, раньше они были гораздо интереснее, для меня по крайней мере. Ну да и я уже совсем не тот…
А когда ты была маленькой феей большого сказочного леса, ну там… у себя… когда я еще с легкостью молодого оленя перескакивал в твой мир, ты мне однажды сказала, что мы связаны друг с другом прочными нитями, и их не разорвут никакие из сил ни в твоем мире, ни в моем.
Я мысленно всегда ведь с тобой… Но ты выросла в другой среде, тебе не понять, что существа вроде меня умеют общаться мыслями. То есть «думать о тебе» — это все равно, что общаться с тобой. Ты же всегда все понимаешь буквально, для тебя «думать» — это непосредственно превращаться в нечто материальное и лететь к предмету помыслов, садиться ему на плечо и шептать на ушко нежные слова. Да, я понимаю тебя, это очень трудно, угадывать чужие мысли… Но за столько моих лет и твоих перевоплощений ты могла хотя бы попробовать…
Но я все равно рад тебе.
Пиши мне еще. Расскажи, чем ты занималась без меня? Что делала в своем мире и что нашла в этом?

_____________________________________________________________________________

Если я завтра не сдам этот экзамен, во всем можно будет обвинить черную птицу, севшую мне на балкон… Не поверят? Странные люди… Он же поверил!
Надо будет обязательно передать ей это письмо, когда она залетит снова, мне же интересно, что она напишет в следующий раз!

Проснулась с таким чувством, будто не там и не в то время. Постель вот, правда, удобная! Еше бы поспать немножко, но эти глаза… Ну что он так уставился? Смотрит так, будто я его годовая зарплата, вся разом. Ну ладно, я еще посплю чуток, а он пусть смотрит, раз ему заняться больше нечем.

— Эй!…
— Ой, ну не надо меня щекотать. Хи-хи. Отстань! Как там тебя? — Я спать хочу.
— Ну ты и соня! Уже целый час на тебя смотрю, а ты все дрыхнешь.
— Лучше бы кофе сделал, с этими чудесными пироженками, как их там?
— Эклерами. Извини, в этот раз только печенье. Я ведь не знал, что ты прийдешь. Хотя и ждал, очень ждал!
— Если бы ждал — подготовился бы лучше.
— А зачем? Ты вот даже имени моего не помнишь.
— Пррр… имя… Я не обязана. Знаешь, сколько вас таких?
— Знаю, но мне, все-таки, казалось, что я особенный.
— Всем так кажется. Ну ладно, давай, где там твое печенье? Хи… сердечками — какая пошлость!
— Разве не романтично?
— Неоригинально. Вот, если бы начали делать печенье в форме печени или позвонков, было бы куда веселее.
— Угу, ты еще скажи: со вкусом этой самой печени.
— Ну это уже на любителя. кстати, объясни мне: что я делаю у тебя в постели? В таком виде?
— Вид — очень даже ничего! А почему ты спрашиваешь? — Ты разве ничего не помнишь?
— А что я должна помнить?
— Ну, опять начинается…
— Только не говори, что мы ловили сачком звезды.
— Это не со мной, а скорее с Валеркой, с филфака.
— А, да, может — нудное занятие…
— А с Глебом ты вот корабли строила, да какие корабли — сказка просто!
— Не завидуй.
— Да я, скорее, ревную: ты все реже ко мне заглядываешь, зато с Мишкой каждый вечер проводишь.
— Ой, тот Мишка — сама уже не рада, что с ним связалась. Вбил себе в голову, что в день должен, хоть по странице, но написать.
— А что пишет-то?
— Не могу — соглашение, знаешь ведь.
— Да мне и не интересно. Давай лучше — как в прошлый раз.
— Ммм… а как?
— В прошлый раз? А, ну да — не помнишь… Мы гоняли по ночной трассе, потом вдоль берега. Еще была луна, полная… и ночь, очень звездная…
— Скууучно…
— Что значит «скучно»? — Самое то!
— Нет, я сегодня хочу дождя. Снимай обувь.
— К черту дождь! Да и не обут я еще.
— К черту обувь! А дождь — вон, гляди, — щас пойдет. Пошли.
— Ни-ни-ни… я так не играю. Это не серьезно!… дождь… причем тут дождь?
— Нет, именно — дождь.
— Э… а ты так… пойдешь?
— А что тебя смущает?
— Нууу… если ты пойдешь в этом виде… я даже не знаю…
— Так ты идешь или нет?
— Да, к чертям! За тобой — хоть в ад!
— Как стишок-то назовешь?
— Не знаю пока. Может твоим именем…
— «Музой» что ли?

— Надоело! Надоело быть маленькой глупой девочкой, разговаривающей с кошкой и никому кроме нее не нужной.
— С чего ты взяла, что ты мне нужна? У меня будто своих забот не хватает, — промурчала Машка, почесав задней лапкой за ушком.
— Что же ты тогда делаешь рядом со мной?
— Мне просто скучно… а ты умеешь читать мои мысли.
— Значит я тебе, все таки, нужна.
— Ну, думай так, если тебе так хочется. А ведь ты даже меня не кормишь…
— С этим и бабушка неплохо справляется.
— Вот-вот! Ты слишком увлечена своими сказками, чтобы думать о других.
— Мне скучно здесь. А в сказках все красиво, необычно! Слушай, Машка, а у кошек бывают сказки?
— Муррр, конечно! Вот то баранье рагу, что дедуля недавно опрокинул в тарелке на пол… вот то — настоящая сказка! Почаще бы он ругался с бабушкой.
— Какая ты простая, Машка. Все о еде думаешь…
— А ты? Опять о принцах?
— Нет. Мне надоело думать о принцах, морских разбойниках, высоких башнях. Как-то все и это уже надоело.
— Я так и думала. Люди — удивительно вредные существа, им все время чего-то не хватает.

Машка прилегла на траву, с безразличием разглядывая местный пейзаж. Алиса подобрала колени, обняв их руками и положив на них подбородок. По утрам море кажется особенно нежным с этой части обрыва. Оно мерцает миллионом маленьких звездочек, и серебрится на солнце, как огромное зеркальное блюдо. Купаться в нем утром еще прохладно, но так приятно смотреть на него с высоты! В эти часы оно особенно голубое, как небо, в которое оно плавно переходит. Алисе больше всего нравилось вглядываться в горизонт, когда он был размыт, и не было видно четкой границы между морем и небом. Может это и есть самое необычное здесь, по эту сторону сказки?
Машка жмурилась, пригретая и ослепленная летним утренним солнышком. Наверно хорошо быть кошкой?
— Машка, ты счастлива?
— В животе немножко урчит. А так — ничего. Жить можно.
— А так? — Алиса запустила руку в мягкую кошачью шерсть. Она знала слабые места этой, якобы свободной, особы. Надо помассировать затылок, почесать за ушками, погладить горлышко со всех сторон и обязательно взъерошить эту пушистую гриву. Только вряд-ли кошка в этот момент признается, что она счастлива — ей, скорей всего, будет не до этого.
— Ну?
— Что ну?
— Ты не ответила.
— Как я могу быть счастлива, когда ты перестала меня чесать?
— Все с тобой ясно, хитрая бестия.

Счастье — что это? Его можно как-то отследить, вычислить, зафиксировать момент? Или только задним числом?

— А знаешь, кошка, я наверно напишу свою сказку. Я перечитала уже все книжки в бабушкином шкафу — все, что было у нее из сказок. Там больше ничего не осталось. Мечтать о том, что уже придумано, мне надоело. Надо придумать что-то свое и мечтать об этом новом.
— Пока снова не надоест.
— Ну да, потом можно придумать что-то другое. Разве это не выход?
— Ой, делай, что хочешь, только меня в это не впутывай.
— Поздно, милая, ты уже здесь!

— Но Время — всего лишь время, какая-то величина…
— Категория.
— Мне плевать. Я не понимаю этого слова.
— Я просто уточняю.
— Не будь занудой и дослушай до конца.
— Хорошо.
— Почему мы его слушаемся? Почему ты стареешь, а я наоборот молодею? Я вообще уже скоро стану маленькой лялечкой и начну лепетать: «агу-агу».
— Ты и так уже лепечешь. Но ты не молодеешь, ты просто уменьшаешься, сворачиваешься в точку.
— Ага! Тебе наверно теперь скучно со мной!
— Да нет, не скучно. Даже забавно на все это смотреть.
— Забавно ему! А мне вот тревожно. Я чувствую, как исчезаю…
— Мы исчезаем вместе.
— Да, но тебе при этом как-то спокойнее, чем мне.
— Это кажимость. Просто со старением ко мне приходит мудрость, она и успокаивает.
— А от меня, что же, наоборот — уходит?
— Мудрость — это моя накопительная сила, твоя сила — в другом.
— В чем же? — Просвети, раз ты такой мудрый стал.
— Твоя сила в твоей жажде.
— Жажде чего?
— Жажде брать. Не важно что… Главное, что всегда много и всегда для себя.
— И с течением моего угасания эта сила тоже накапливается? (как у тебя — мудрость?)
— Нет, у тебя все по-другому. Твоя сила, наоборот, иссякает, уменьшается вместе с тобой… И оттого ты острее чувствуешь одиночество…

— Но почему так? Я уменьшаюсь, ты растешь? И вместе мы медленно угасаем…
— Так повелело время. Это оно считает наши шаги.
— А можно его обмануть? Задержать как-то мое исчезновение? Или хоть немного омолодить тебя?
— Можно обмануть только самих себя, но конец все равно наступит в свой час.
— А знаешь… Когда я была такой же большой и сильной, как ты сейчас, я почему-то думала, что мне ничего не угрожает. Я видела заполненную до краев чашу и знала, что пить из нее, по капле утоляя жажду, мне предстоит еще очень долго…
У меня была уверенность, что эта чаша неиссякаема. А теперь, когда капель осталось совсем немного, мне становится очень страшно. И пить оттого хочется еще больше, как-будто жажда только возрастает. А ты говоришь: моя сила уходит…
— Это паника последних капель. Успокойся и проживи каждую из оставшихся капель внимательнее. Прочувствуй острее вкус каждой из них. Проследи, как они входят в тебя, заполняя собой каждую твою клетку.
— Мне все-таки кажется, моя сила не уменьшается…
— Я могу и ошибаться. Мне вот тоже иногда кажется, что я вовсе и не старел…

— Душа, скажи мне: тебе не страшно? Не страшно исчезать? Стареть?
— Когда я смотрю на то, как ускользаешь ты, мне становится грустно. Когда я смотрю на себя через зеркальную гладь озера, мне становится жутко тоскливо: я вижу все накопленные морщинки, нанесенные мне временем за этот путь. Но страшно… не знаю… Страшно должно быть тебе, моя маленькая. Ведь ты же Жизнь.
— Да, мне страшно! Кстати, я слышала, что ты и не умираешь вовсе?…
— Даааа? Интересно… А зачем бы я тогда старел?
— Не знаю… Значит мы уйдем вместе?
— Да, но не торопись пока допивать оставшиеся капли. Лучше станцуй для меня свой самый красивый танец. Чем старше я становлюсь, тем лучше его понимаю.

— Вот я и пришла к тебе.
— А ты кто?
— Я
— Понятно. А ты знаешь, кто Я?
— Если ты не то, к чему я шла, значит я пришла не туда. А мне все-таки кажется, что я уже на месте. Значит ты — это «СЕБЕ», то, к чему я всегда шла.
— Ты счастлива?
— Пока не поняла. Надо бы определить, что должно быть дальше? Обычно конец пути означает остановку.
— Ты жаждешь покоя?
— Я мало верю в покой. Скорее это передышка.
— А потом? Потом будет новый путь?
— Возможно…
— К чему? От себя?
— Нет, вряд ли от себя. Скорее всего с собой и снова к «СЕБЕ».
— Но ты уже пришла к «СЕБЕ»!
— Теперь надо идти к «СЕБЕ» новой…
— И долго ты так будешь ходить?
— Пока не найду другую цель
— А нужна ли другая цель?