Этот лес я представляла себе жутко темным и страшным. Сухая безжизненная растительность царапала девчонкам ноги, колючие еловые ветви хлестали по щекам, в темноте неясные звуки, шорохи и резкие движения лесной живности пугали не
хуже всяких леших…

Мама называла этот мир сказками. Но для меня бабушкины рассказы все были как на яву. Обхватив ее колени, я сидела на полу и слушала затаив дыхание. В этом мире, где бабушка была еще маленькой — такой же, примерно, как я, было столько мистики и чудес, что любой сказочник позавидовал бы.

— Ну что ты ей рассказываешь? — сокрушалась мама, моя посуду. Бабушка как будто и не слышала. А я возмущалась:

— Все это правда! Я верю! Расскажи еще про кошку-ведьму.

Бабушка вязала косынку, разминая периодически больную руку, и, не отрываясь глазами от вязания, продолжала с серьезным видом рассказывать одну за другой истории из своего детства.

На краю деревни жила старая ведьма. Ее никто не любил, как и водится у таких особ. Жила одиноко, никого к своему домику не подпуская. Пожалуй, только с кошкой своей и общалась. А тварь эта, к слову сказать, жуткой пакостницей была. Ей тоже общественной нелюбви перепало. И вид-то у животного такой же зловещий был, как у хозяйки — ободранная вся, черная (а какие еще могут быть у ведьм?), с дикими злыми глазами.

Когда бабушка про нее мне рассказывала — по телу бегали мурашки, в горле пересыхало, я вся подбиралась и слушала не дыша, хоть уже и знала развязку. Но бабушкин язык будто зачаровывал — так славно она умела все передавать.

Наконец, выбравшись на какую-то поляну, заблудившиеся подружки пошли по открытой местности. Но до дому дойти быстро так и не удалось — будто кружили они по одному и тому же месту, постоянно натыкаясь на тот же пень… И кричали уже, на помощь своих звали, и Север с Югом искали, а все без толку… Чуть не
отчаялись. Но тут и вылезло это чудище — кошка ведьмина. Ее сразу узнали — слишком уж мерзкая морда у этого создания.

Зыркнула на них своими страшными глазищами, завыла диким голосом, от которого аж похолодело внутри… Но одна из бабушкиных подружек не расстерялась — взяла камень и запустила в эту страшилищу. В глаз попала. Рванула черная и в кустах
скрылась. Только после этого услышали девчонки гул голосов родителей из деревни — те по тому же кругу ходили искали детей, понять не могли, почему круги нарезают.

А ведьмы той долго не видно было… только много позже объявилась она, хромая по улице… с глазом перевязанным…

— Зачем ты принес это страшилище в дом? — ругала я мужа, отбирая кончик пояска от модного платья у маленького пыльного комочка, вертящегося у моих ног. Дурочка — так я сразу обозвала нового жильца — и рождена была страшненькой, пятна так несуразно были насажены на ее мордочку, да еще и по подвалам
полазила, ободралась вся. Но животное стало жалко… пришлось самой же и отмывать еще. Аппетит вообще вызывал ужас… сколько же в нее влазит в такую маленькую? Я столько не съедаю…

— И тварь эту забери с собой! — кричала я вдогонку наскоро собранным и уносимым из дома чемоданам, — Это не моя кошка, она только в сапоги мои дуть может и цветки любимые объедать… Все зло от кошек… Это месть моя… мне… всю жизнь преследовать будет. Не хотела же брать эту зверю. Как чувствовала…

Вот уже и сама с собой разговариваю. У окна. Так, наверное, все одинокие женщины делают. Теперь и я одинокая. Буду …

И ведь все же хорошо было, пока кошка не появилась….Вся жизнь наперекосяк. Кто мог знать, что все разом случится: ограбленная квартира, увольнение, ссора эта… Да уйди же ты от меня, уйди… кормила я тебя. Голодная что ли? Иди за своим… «папочкой» — пусть он кормит… Из-за тебя все… ведьма…

Или не из-за нее? — думала я намного позже, забирая свою несчастную Дурочку из ветеринарной клиники после полета с шестого этажа. Взбрело же ей в голову по карнизу бегать! Весны захотелось дуре. Или птичка какая-нибудь мимо пролетала?
Впрочем, не важно, главное — жива осталась. Хоть и потрепанная: лапа перебинтована, мордочка покареженна слегка… сидит в сумке, притихшая такая, глазками на меня посверкивает, смотрит тоскливо.

Мне тоже тоскливо… Я же знаю, что виновата не ты, Дурочка, во всем… а сказки, в которые до сих пор верить хочется и в них ответы все искать. Что же так хорошо и гладко щели в несовершенстве нашем замажет, как не волшебство.

Знала об этом и бабушка. Но что-то другое ее байки мне должны были поведать.

Что? Что бы сейчас сказала мне она: «не унывай, голубушка, прощай, умей прощать, умей жить дальше… и дорогу искать, даже если темно…и дико, как в том лесу…»
Кошка высунула нос из сумки и принюхалась к сирени, около которой я остановилась, чтобы сорвать ветку.

— Дурочка, — щелкнула я ее по носу цветами, — сиди смирно, хватит уже, налеталась. Теперь я твоя «мама» — слушаться надо.

Тесно в этой Вселенной
Демону моему
Песней вечно-весенней
Догорать по утру.

Замкнуто все и сжато,
Замерло, как кристалл,
Но что-то уже зачато,
И кто-то уже упал…

Хрупкий узор ломает,
Сплетенный из граней дней.
Что он там, темный, знает
О тайне земных теней?

Он бы взлетел над бездной
И улыбнулся нам,
Только все бесполезно —
Бездна эта
— он сам

Маленькая вселенная внутри большой подобна пульсирующей потенции, накапливающейся до предела второй, до актуализации — выхода с одной лишь целью стать такой же самостоятельной, отделиться и быть вне, и по прошествии какого-то времени дать жизнь другой/другим, таким же маленьким вселенным. Это творчество жизни, ее смысл, не требующий подтверждения своей важности и необходимости. Это пульсация естества, это естественно хотеть быть родителем, любовь — только сопутствующий элемент. Основное в понимании, если оно все-таки кому-то нужно — невозможность неучаствовать звеном в цепи, не быть последовательностью, не участвовать в этой последовательности. Как протест это даже красиво, аффектно и эффектно, дерзко и ново, хотя нет… уже не ново, но до сих пор, почему-то, актуально. Это право на выбор, иллюзия того, что это право нам дано не случайно, а значит нужно им воспользоваться не так, как все — лопнуть вхолостую. Порыв ценю, как и все глупости, что совершаются супротив системы)) но… биение внутри себя это всеже лучшее, что довелось испытать в жизни.

Хм… Я конечно ожидала некоторго романтизма от нашей встречи, но не думала, что все пройдет так… бурно… или «забубенисто», как ты говоришь. Не так я все представляла себе, не так…
Решила вот написать, пока тебя нет на сайте — наверное еще в пути? Помню, что дорога до твоего города длится около двух дней. Но я уже не выдержала и пишу. Да и ты просил описать в «диких красках» все свои эмоции, связанные с тобой.
Я, как бы это сказать… несколько удивлена силе твоего темперамента. Конечно, ты по нику Геракл, но чтобы настолько вжиться в свой геройский образ…
Ну зачем, милый, ты так разошелся в историческом музее? Колонны может и не настоящие, но они там лет 40 уже наверное простояли — главный зал все-таки, хоть и в деревянном строении… Но могли еще столько же отпахать. Зачем ты их сдвинуть пытался? И ведь сдвинул же… Я потом долго перед администрацией извинялась, уговаривая с пониманием отнестись к мятежной душе русского человека.
А в театре? Мы же так долго обговаривали с тобой в личке, какие спектакли хотелось бы посмотреть вдвоем, держась за руки… И Только!
Сначала эта рука за моей спиной… Потом вообще целоваться полез. А после второго акта из бара таааким пьяным пришел… Что с той светловолосой дамочкой меня перепутал. Но, уверена, если бы ты знал, как истошно визжит она (жена нашего мэра кстати), ни за что бы, наверное, на такие «подвиги» не потянуло.
Уж и не знала, что ресторан так плохо может на тебя влиять… Здесь я даже вспоминать ничего не хочу.
Ты мне совсем другим представлялся… Галантный, стихи писал, открыточки каждый день, сердечко после каждого комментария… Поцелуйчики каждое утро…
А в реальной жизни почему-то ни одного стихотворения не прочел. Или…? Подожди! Кажется прочел… только непотребное что-то… и песню еще спел… про кошку какую-то — Мурку кажется? Оох… Может быть, просто не очень удачный день выдался?
Правда сюрпризы на этом не кончились. Утром ты сказал, что ничего не помнишь и попросил написать тебе в письме: «че там у нас сфурычилось?» Вот и пишу.
Извини, но очень уж быстро у нас отношения стали развиваться… Нет, я конечно не против! Ты не подумай. Вот только я все-таки ожидала какого-то ухаживания. А ты сразу (краснею) так обрушился на меня, хм… штурмом. Уж не знаю, что и думать… И как это описывать?
Давай, я лучше подожду, когда ты приедешь, зайдешь в почту и прочтешь это мое письмо. А там, может и сам все вспомнишь.
Геракл мой)
Твоя Мона Лиза

— У меня фетыле! — хвастался Коська. показывая отросшие маленькие башенки у себя во рту. Еще бы ему не опережать нас — живет же у самого болота. С тех пор как на наш город легла лепешка огромной железной коровы, превратив почти все в болото, с близлежащими селами стало твориться что-то неладное. У нас постоянно что-то отваливалось или росло как-то не так…
Кожа постепенно из естественной зеленой перекрашивалась в какой-то непонятный оттенок — между желтым и светло-бежевым. У кого-то она даже становилась прозрачной — так, что видно было, как на руках множество ручейков сливаются в маленькие речушки, а те соединяются в большие реки.
Первыми отпадать стали шипы и колючки. С большим разочарованием я расстался со своей главной гордостью — перепончатым шипом на затылке. Он был очень полезен в драке, а теперь я даже спиной к сопернику повернуться не могу — нечем «прикрыться». Небо послало нам столько уродств, причем, оно странным образом делает нас удивительно похожими друг на друга: верхние бралы, отпадая или наоборот — отрастая до двух, становятся исключительно пятикрючковыми. Сами крючи уже без длинных царапал — тоже не удобно в драках. Ходил тоже стало у всех по две. Немного непривычно, но приходится как-то адаптироваться.

Вчера на смотрилках у сестры начали расти маленькие черные усики, вот кто теперь эту, страшилищу, замуж возьмет?
А недавно еще и во рту что-то появляться стало — в виде снежных камешков. У меня вырос один. Я попробовал его сначала вытащить, но он крепко уцепился и не дал себя выдернуть. Пока решил его не трогать, вдруг пригодится. Хвостов тоже уже нет. Внутри еще что-то очень сильно начинает биться: прикладываю руку — оно как камешек о дерево так тихо… то-то, то-то… Спрашивал — у других так же. Что с нами происходит?

Еще как-то тревожно очень стало. Раньше у каждого была своя тропка в лесу. Она зависела от наших особенностей и от способа перемещения. Вот у Боблы, например, было три прыгала и четыре брал, поэтому большую часть пути он преодолевал по ветвям. Его тропки были в виде отдельных островков вытоптанной травы и обязательно проходили между большими серьезными деревьями. Теперь грустный Бобла даже на игольчатую вербу прыгнуть не может.
Мне тоже пришлось отказаться от моей ручейковой тропки. Я ее долго вытаптывал своими тогда еще коротенькими рыхлятками. Мне было очень удобно переваливаться по ней из стороны в сторону и отдыхать иногда у того старого пня, где моя тропка пересекается с дорожкой Рыжеухой Ригли.

Тоненькой полоской ее путь почти незаметно уходил вглубь смолистой чащи. Ригли часто встречалась мне здесь. На своей однопрыгалке она очень грациозно преодолевала все препятствия, легко перескакивая через поваленные деревья, тушу медведя и колючие ежовые кустики. Увы, сейчас Ригли уже не рыжеухая… Красивый нежный пушок слез с нее уже на второй месяц после лепешки, да и ушей значительно поубавилось. А мне так нравилось щекотать ее за пятым справа. Ригли щурилась и смеялась от удовольствия. Я бы даже женился на ней, а теперь вот не знаю…

Вчера случилось неслыханное. Впервые старейшина повелел собраться всем поселениям для общей беседы. Чем-то дурным попахивает… Мы никогда еще не собирались в толпы больше пяти-шести целютоков. И вообще это считалось даже дурным знаком. А тут целыми поселеньями… Страшное что-то происходит с нашим миром, как бы не Великая Ночь…

На летнюю террасу солнечные лучи почти не попадали, плотный барьер виноградника и абрикосовой кроны бережно защищал от жары собирающихся на обед.
Мама вручила мне огромную кастрюлю с горячими ручками, едва прикрытыми старым полотенцем и кивком головы направила к столу. Летом всегда много гостей, подолгу остающихся в нашем большом гостеприимном доме. Вместе мы ходим на пляж, по утрам выводим лодки в море порыбачить и после дождя собираем в ближайшем леске грибы. На обед и ужин принято собираться всем вместе — чтобы не готовить по нескольку раз и не подогревать остывшую еду.

Бедром я прикоснулась к нему, его плечо слегка вздрогнуло, Лэн развернулся и подставил тарелку. Его взгляду все же удалось поймать мой, рассеянный и робкий, не смотря на такое показное спокойствие и сосредоточенность. На нас никто не смотрел — я уже успела оценить обстановку. В розах рассматривали какого-то интересного жука и еще даже не расселись по своим местам. Воспользовавшись моментом, плотнее к нему прижалась, почувствовав осторожные пальцы на своей ноге, нежно поднимающиеся… Горячая кастрюля напомнила о себе — надо было налить еще тете Эмме и Джеру.

— Это были не змеи, — сказал брат, — я бы их не испугался, да и не ведут они себя так. Это было похоже на какой-то сгусток щупалец.
— Как у гидры? — звонко вставила я.
За столом всегда что-то обсуждали. В этот раз — новых существ из Чертовой лагуны. В ней постоянно что-то происходило, и о месте этом ходило много легенд. А нам еще в детстве нравилось слушать дедушкины сказки и выискивать там какие-нибудь чудеса. Кое-что мы даже нашли. Но это был секрет, а мы, хоть и выросли, но так и остались немножко авантюристами.

Спор разгорелся нешуточный, но я в него уже не вникала. Июльская духота и горячий суп настолько разморили меня, что я не заметила, как уже сладко потягивалась прямо за столом. Лэн сидел напротив, он внимательно на меня смотрел, есть уже не мог, отставив тарелку в сторону, просто пил молоко. Я тоже взяла в руки стакан. Холодная испарина его стенок приятно щекотала кожу. Не сводя глаз с мужчины, я нежно прикоснулась губами к стеклянному краю, слегка наклонила стакан и язычком лизнула молоко. Лэн резко встал и пошел курить.
Где-то спустя час, я застала его у калитки. Он стоял спиной ко мне. Может быть мне надо было извиниться, я, почему-то подумала, что вполне могла бы вот прямо сейчас подойти к нему и обнять сзади, положив руки на живот а голову прислонить к плечу. Но он внезапно обернулся и сухо бросил:
— Жду тебя в лагуне, не опаздывай.
Это прозвучало как приказ. Да, может быть, он был обижен. Нельзя играть взрослыми мужчинами — правильно говорила мама. Правда, она говорила это не мне, а старшей сестре… Наверное поэтому я не слушала? Ну что ж… в лагуну, так в лагуну.

Этот берег принадлежал только нам. Еще пять лет назад отец купил его у местных чиновников и официально перестал быть браконьером, как объявила здесь всех местных рыбаков новая власть. Можно было пользоваться дарами моря и предъявлять права на любые участки пляжа. Везде были натыканы флажки с номером нашей лицензии. Чужие знали это, да их и не тянуло к зловещей Чертовой лагуне, где нередко пропадали люди, и из моря вылазила всякая нечисть…
Нам же очень нравилась эта особенность наших владений, с удовольствием водили сюда своих гостей.
С удовольствием однажды я привела сюда и Лэна. В общем-то он был вовсе не моим другом, скорее другом отца, его командировочным приятелем.

Я вела себя нагло, я понимала это, но во мне что-то проснулось такое, что невозможно было объяснить. В мальчиках я не видела столько страсти и нежности, такой удивительной сдержанности и внутренней силы.
Молча я вошла в воду, легкая рябь нежно окутывала мои щиколотки. Море поначалу всегда кажется немного холодным, но если входишь постепенно, тело привыкает к его температуре и готово отдаться ему полностью. Как я и думала, Лэн еще даже не разделся — ему нравилось просто сидеть на камне и смотреть на море, вернее на меня в море… Не оборачиваясь — я и так чувствовала его взгляд на себе — продолжая медленно входить в воду, я развязала завязки на купальнике, позволив им легко соскальзнуть вниз… Он мог бы увидеть большее, но я уже была под водой. Резво нырнув, я сделала пару толчков по дну и фонтаном выпрыгнула почти через четыре метра.

Лэн стоял на берегу. У самой кромки, почти на гальке маячил купальник, он подхватил его и сжал в комок.
— Ты не замерзнешь? — в его голосе уже не было той жесткости, что привела меня сюда. Но все та же покровительственная, может быть даже немного властная, струнка прослеживалась. Подплыв поближе, я попробовала его обрызгать, но он понял это и попятился, даже почти отпрыгнул.
— Сейчас накличешь гидру! А ну вылазь! — тон уже был пожестче. Я прищурилась.
— А не боишься?
— После тебя я никого не боюсь. Ты накупалась? — Лэн уже был в нетерпении, чем больше он злился, тем больше в нем просыпалось страсти. Я уже чувствовала кипение его крови, и меня это возбуждало.
— А что если брат прав? И здесь, действительно, были не змеи?

Лэн не слушал, он уже снимал рубашку и растегивал ремень. Но во мне просыпалась давно забытая игра, и ребенок, вроде бы задремавший во мне, вдруг с отчетливой ясностью вырвался на свободу.
— Иди сюда, — уже хрипло приказал мой мужчина, — змея здесь только одна, и это ты.
Я не спешила выходить из воды, да и не приподнималась даже выше груди, меня забавляли его муки. Но Лэн не выдержал и сам вошел в воду, переборов свою к ней нелюбовь и даже отвращение. Я отпрянула назад — мне нужно было подготовиться. Улыбаясь, когда он приблизился, я спросила еще раз:
— А гидры, это вообще кто?
— Да твари какие-то… с семью головами…
— Почему с семью?
— Я почем знаю?
— Да не с семью! — возмутилась я, доставая из воды и пересчитывая все свои пять змеиных голов, — Что за предрассудки?…

— Девушка, вам не холодно?
— Нет
— Но вы ежитесь, как одинокая нимфа в пещере горных троллей.
— Что?
— Ничего, я пошутил… Но вот то, что у вас за спиною — это уже не шутки. Как ничего нет? Там был дракон. Почему исчез? Я убил его своим взглядом. Знаете ли, мы, семивечные эльфы, умеем управлять мыслями уличных драконов. Нет! Не смейтесь!
— Бред…
— Вы не верите? Я понимаю… Ничего удивительного в этом нет — мир слишком занят своей беготней за наживой, никто не замечает, как он прекрасен… Как вы прекрасны… Вот посмотрите на мою ладонь, видите знак звезды? Да вот же… эти линии… У вас не может быть таких же — это говорит о принадлежности только нашему клану. А ну покажите — я не верю.
Точно!
Так может вы моя далекая родственница?
Не знаете?
Надо спросить у Луны. По ней обычно гадают в моих краях. Вон, видите, те крайние пятна справа… если провести от них линию к центру и слегка обвести вон те пятна… вырисовывается голова луназабра, видите?

А вот как раз и подходящий момент

Благо — высшая цель.
Цель достижения человеком необходимого. Необходимого для него.
Для кого-то эта цель видится в развитии познавательной способности. (Предпочла бы комплексное развитие, но поговорим пока о конкретном случае)

Бродит среди индивидуумов идея, что «все что не делается, делается к лучшему», даже если это что-то «плохое», потому как:
— закаляет характер
— наводит на размышления, а значит заставляет думать
— приводит к интересным выводам, выстраивает систему
— в целом улучшает процессы умственной деятельности
В этом смысле все идет за Благо. Горе, несчастье, все мелкие неудачи, несовершенства, дисгармония и прочая полезная и важная для человека весчь, может даже и слабоумие))

Но это понимание Блага имеет сугубо практический смысл. Не находите? Типа — так полезно, так как стимулирует ум. Есть в этом еще что-то конфессиональное — в смирении перед Волей Божьей, которая вся есть Благо, даваемое нам в расчете на нашу благодарность.
Есть в этом и что-то прагматическое.
Интересно, каково это изучать жизнь под микроскопом, отрывая лягушкам лапки — изучать жизнь, отбирая ее? Когда была маленькая — приходил двоюродный брат и «ислледовал» мои игрушки, напрочь ломая их. Уже тогда не понимала «полезности» подобной познавательной деятельности.
Но вопрос не в этом.

Если Благо — высшая цель, то «все, что не делается» — должно направляться желанием делать благо именно как добро. Хотя, мне тут же возразят, приведут цитату: «Благими намерениями…»
Но это не означает, что не нужно следовать этому принципу. Не смотря ни на что. Просто больше и лучше думать над направлением, а потом уже и идти.

Реальность по отношению к нам объективна. То, что дается нам и понимается как Благо — таковым может и не являться, так как благо-для-меня воспринимается всеми субъективно. Благо-для-всех понимается смутно. Да и в чем-то общем: жизнь, любовь, свобода выбора? спорно для каждого.
что для одного Благо — для другого мука смертная.
Так надо ли понимать все данное нам как Благо?
Счастливые и несчастливые моменты жизни — это просто данность, реалии. Благодарить за них? Кого? что? И Нужна ли рельности наша благодарность?))

Придет радость, придет горе — воспримем как радость или как горе.
Не все есть Благо. Благо не синоним всего.

Приближаясь к стене, я уже чувствовала ее шершавые блоки, руки буквально вцепились в нее в безысходности. Дальше ничего, дальше то, что могло бы меня спасти. Но я медленно оборачиваюсь — ты даже не спешишь. Прислонившись плечом к полуразрушенному проему, молча стоишь и смотришь на меня. Пришпиленная взглядом, прислоняюсь к своему тупику. Я больше не могу. Бежать дальше некуда… незачем…
Опадаю, теряя сознание, успевая плавно задержаться на твоих руках. Ты поднимаешь, ставишь лицом к себе, близко-близко смотришь прямо в глаза, я вижу в них множество отблесков, весь мир собрался в тебе, свернувшись сверкающими полусферами… все мутнеет…
Ты не делаешь резких движений, просто держишь меня. Внезапно замечаю, как крепко сомкнуты мои запястья в твоих руках, не могу пошевелить даже плечом.
Нет сил сопротивляться — твой взгляд нежен, не отрываясь, он проникает в самое сознание. Дрожу вся мелкой дрожью, по позвоночнику мурашки пробираются к затылку, молниеносно врезаясь в голову, судорога пробегает по всему телу, затухая томительной тяжестью внизу, внутри меня. Огонь. Огонь, который не может вырваться — ты слишком крепко держишь меня, слишком внимательно и спокойно смотришь, наблюдаешь… и ждешь.
Я тоже замираю — мне интересно. Что сейчас происходит в тебе, так ли ты спокоен, как кажешься? Как узнать? Затихаю, перестаю сопротивляться, руки слабеют, дыхание замедляется, чувствую, как смягчаются и оковы… ты уже гладишь меня по рукам, плавно поднимаясь пальцами к плечам, едва касаясь шеи нежными подушечками, осторожно поднимаешь мой подбородок, смотришь на губы. Я чувствую твой взгляд, он становится настолько ощутимым, что губы тоже это чувствуют. Прикрываю глаза…

дальше?
я не хочу знать, что будет дальше

но я знаю, что есть сейчас

Ты как-то сказал, что я сильная
Для того, чтобы я поверила
И знала, что где-то в песках
Я всегда отыщу себя.
Не цепляясь за твой рукав.
Не падая, не скользя,
Оперевшись на то копье,
Что заточено было под страх
Оставаться всегда одной…