Забавно он кушает! Держит чайную ложку всей пятерней и старательно набирает в нее кашу. В ротик попадает, что не может не радовать. А на пол пусть падает, почему-то показалось, что так и должно быть. А как еще учиться все делать самому? Не испачкав при этом окружающее пространство…
Пусть сорит — сам ведь взял ложку. Еще и остатки каши пытается с лица подпихнуть в рот, как мама делает. Довольный, что получается, что сам.
Что бы я без него делала? Нет, если бы его изначально не предугадывалось вот такого, беленького, хорошенького, с умным взглядом (в свои-то два года), я может быть и жила бы по другому, и реализовалась бы в чем-то другом. Может даже проблем было бы меньше…
Но вот теперь, когда он есть…
Разве можно теперь, представить свою жизнь без этого маленького чуда?
За утро уже успели несколько раз с ним поссориться и помириться. А в кроватке спит еще один — соня… Что-то бормочет во сне. Сейчас младший подлезет к нему и с криком: «Зя-зя!» начнет будить. Что-то на их языке… Подозреваю, что он так называет старшего брата.
Завяжется драка. Слезы. Крики… Жалобы…
И так каждое утро. А потом еще будет суматошный день, тяжелый от усталости вечер, «Спокойной ночи, малыши» и песенки на ночь про Сурка и Белую медведицу из «Умки».

Пять лет назад я остановилась. Я бежала очень быстро, у меня было много целей, сил, идей и желаний. Мне многое удавалось. Что-то с легкостью, что-то с потом и кровью. Но, тем не менее, впереди еще оставался пятый курс, а мне уже казалось, что преград не существует, что я управляю своей жизнью. Это создавало ощущение легкой эйфории. Может поэтому я не боялась шутить с тем, с чем обычно не шутят.
После сложных длиннющих лекций или аналитических семинарных полемик, когда голова просто раскалывалась от штурмующей мозг информации, я неслась на один и тот же мост. Внизу свистели машины. За спиной медленно засыпал суетливый город, а впереди маячил высокий стройный силует того, кому не нужны мои мысли…
Что может быть прекрасней чуши? Словесная зуботычина с легкими толчками в бок, переходящая в сомнительную потасовку прямо на улице, запросто продолжается и дома при свете старого желтого ночника… Зачем я взяла с собой Фрейда? А, да, завтра же семинар… Хочу зачитать кое-что — поугарать! После двух-трех цитаток книжка, естественно, пикетирует прямо в стену, приземляясь черт знает где… -найдется потом… Не до нее уже…
И не надо никакой философии! Исскусство? — А что это? Этика, эстетика… все уходит. Сознание закрывается пошлыми шуточками, в уши льется агрессивный металл, и воздух наполняется диким, абсолютно дурашливым смехом.

Утром долго ищется Фрейд. Ну блин! Не подготовилась же. Опять придется импровизировать. Все молчат, когда профессор задает первый вопрос. Это ж мне все всегда надо. И первой лезть и на вопрос отвечать, когда все опускают глаза, теребя подготовленные конспекты. Терпеть не могу эту тишину! Придется говорить. А попаду — не попаду — уже не имеет значение, главное: начать.
И сдались все эти конференции, доклады научные! Жутко боюсь публику. Не умею говорить, теряюсь и запинаюсь. Голос звучит тихо, — приходится надрывать связки, не частить, делать остановки между фразами. Профессор заставляет оттачивать каждое слово, ему нужно, чтобы меня слышали все. Пятый раз прогоняю доклад, на шестой начинаю смеяться… Влетит? Нет, всем тоже почему-то смешно… Надоело слушать мой бред?
Искусство. Кому оно еще нужно, кроме нас? С первого курса наше сознание ломали и перестраивали. Другие ценности, другой мир… Погружение было глубже, чем можно себе представить. Это когда окунают голову в воду и вытаскивают ее только для редкого вдоха, а потом резко снова в глубину, пока не привыкнешь и не научишься дышать под водой. После такого уже и вылазить не захочешь, не сможешь. Особенно, если кое-что разглядишь на самом дне, — то, что не видно другим…
Нас предупреждали, что будет непонимание, неприятие и отчуждение. Но свернуть с пути уже не представлялось возможным. Тем, кто это сделал, до сих пор мерещатся тяжелые деревянные двери, с вырезанными мифическими чудовищами на их филенках. Можно тысячу раз проклинать место потерь и разочарований, можно один раз хлопнуть этой дверью и уйти, не оглядываясь, но забыть то, что происходило за ее пределами уже невозмжно!
Там строился новый человек, учился мыслить, чувствовать красоту образов, улавливать целостность гармонии, строить четкие схемы и одновременно ломать все представления. Там формировалось мировоззрение. И рождался взгляд на мир с точки зрения искусства.

И надо же мне было пошутить так! Кто дергал меня за язык первого апреля?
— Дорогой, как назовем нашего малыша?
— Автандилом!
Когда знаешь, что шутка невинная и псевдо-информация не особо достоверная, не боишься искушать судьбу. Это только через месяц обычно выясняется, что шутить надо осторожней…

А назвали, все-таки Левой. Вот соня, спит до сих пор! Ромка уже успел столько шкоды переделать, а этот все еще динозавров во сне гоняет и принцесс из замка спасает. И еще даже не догадывается, что он главнее всего этого искусства, всей этой философии, эстетики и культуры!

Хочется прыгнуть, но нужен разбег.
Хочется в пляс, не задевши коллег,
Хочется крикнуть, но спят за стеной,
Хочется быть, но не кем-то — Собой!

Жажда побега впивается в грудь,
Жажда отрыва… Но не обессудь:
Сила расплаты мощнее в сто крат
Воли к полету без кованных лат.

Прорваны грани, — зияет исход,
Прерваны связи. Смотрю на восход.
Руки изодраны, кровь на ступнях,
Волосы спутаны. Где же ты, страх?

(Рассказ этот — совместное творчество Коломбины и vladа m)

— Вот вы думаете, самое интересное происходит только вокруг вас? – спросил мой гость, присаживаясь к растопленному камину.
— Ага, — улыбнулась я, — мания величия – это мой конек!
— Да нет, я не о том, — нахмурился Влад, беря из моих рук чашку горячего кофе, — просто есть чудеса и за гранью ваших нелепых фантазий.
— Так-так, это уже интересно… Неужели и вы решили начать писать? Наконец-то!
— Да подождите вы! – перебил меня друг, — Сочинитель из меня никудышный. Я говорю то, что знаю.

Чтобы избежать ненужного спора, мало ли – вдруг еще обидится, я решила не зацикливаться на теме фантазерства. Влад решил поведать мне свою историю, отметая напрочь мое предложение, написать ее самому.
— Вы же писатель, вот вы и пишите.
Вот я и пишу. До обеда как раз успею. А потом надо будет сбегать в лес за волшебной ягодой. Она зреет только в самый солнцепек, чтобы ее было труднее собирать.

Рассказ Влада.

Представьте себе лес. Обычный красивый зеленый лес, немного холмистый и кое-где заболоченный, в общем, такой, как у нас. Есть в нем глубокий, старый, заросший овраг. Знаете, бывают такие в лесу, заменяют поляны. Вокруг не растут деревья, а вот в нём наоборот даже. И земляника бывает, и мох в тени.

Так вот, на краю этого оврага стоит здоровенный старый дуб.
Почему то отдельно от прочих деревьев. Прилег я однажды под ним, с сенокоса возвращался. И тут гляжу: нижняя ветка колышется, но как-то странно… отличаясь от тех, что колышутся под ветром. Так как я уже почти дремал, ветка особого внимания и не привлекла бы, но вдруг я услышал голоса. Я напрягся, вытянул шею и легонько отогнул ветку малинника.

Я увидел двух небольших существ, раскачивающих тяжелую ветку, как качели. От этого процесса они явно получали удовольствие, потому что их визг и уханье вскоре перешли в довольное рыканье и хрюканье. Сложно описать, на кого они были похожи…
Размером с пуделя, только пушистые, шерсть платиново-серебристая, густая. Морды круглые, чем-то на скочтерьеров похожи, но с короткими, курносыми носами. На спине сложены крылышки. Лапы с длинными когтями-пальцами. Задними они цеплялись за ветку, а передними вытворяли то, чем грешат все разговаривающие, т.е. жестикулировали, показывали, чесали затылок, нос и пр.

По их разговору я понял, что это братья, с небольшой разницей в возрасте. А по внешнему виду сказал бы, что это дракончики.
Да, именно дракончики! По-видимому, живородящие, а не яйцекладущие, как принято считать, ящеры с чешуёй. У них, оказывается и селение свое есть, и школа в ней, и, наверное, институт какой-нибудь…

Вообще жизнь этих существ вдруг представилась мне такой же обычной, как и наша. А почему бы и нет? То, что они под час не видны нам, вовсе не означает, что их нет. Мы просто разучились видеть, зациклены на себе. Вот и выдумываем себе потом всякие невероятные истории, чтобы удивлять этими россказнями детишек по вечерам.

История Влада мне понравилась. Решила ее записать и отправить голубиной почтой в ближайший город. Но допишу ее вечером, когда вернусь со сбора ягод. Хочется придумать что-нибудь от себя в концовку. Хотя… чувствую, друг мой может обидеться, если я «привру» чего-то к его рассказу.

Собирая капризную леснику, а именно так называется наша лесная ягода, я вконец распарилась под июльским солнышком. Надо бы найти тенек. А тут как раз тот самый овраг, про который Влад говорил. А ягоды в нем! Видимо-невидимо!

Пока я собирала на дне оврага синие и фиолетово-красные сочные дары леса, над лесом набежали тучки. Стало приятно от подувшего ветерка и неожиданной прохлады. Но лесника тут же закрылась своими листиками, — не любит она, когда все просто.
Одна из тучек опустилась ниже к земле и оформилась в чудовище с крыльями и длинной шеей. Я замерла и прижалась к земле, благо под кочкой меня не было видно. Испугалась не на шутку. Непонятное существо присело на край оврага, огляделось по сторонам и оттолкнувшись от земли своими мощными когтистыми лапами снова взлетело, чуть не сломав при этом старый дуб.

Когда оно скрылось, я начала потихоньку дышать… Первой мыслью было: поскорее отсюда бежать. Но не тут то было. Из соседних кустов послышались новые звуки. Это было детское хихиканье. Должно быть там были ребятишки из соседней деревушки, тоже застигнутые врасплох. Заросли затряслись, и оттуда кубарем выкатился клубок из двух несуразных созданий. Я пригляделась: по описанию, это были дракончики Влада.

Они весело скатились на дно оврага в драке и с визгом радуясь не понятно чему.
— Васька, а клево, что она нас не заметила? Можно еще немного погулять. Пойдем посмотрим, как бескрылые траву палками мнут.
— Глупые! Зачем она им? Она же не вкусная!
— Нам в школе рассказывали, что травой они кормят своих животных.
— Да ну, нашли чем кормить! Странно это… мясо нужно кормить мясом. Люди все делают неправильно.
— Учитель говорил, что они по-другому не могут. Все нужно делать наоборот.
— Мы поэтому от них скрываемся?
— Да нет, наверное… Мне просто кажется, эти глупые еще не доросли до общения с нами.

— Дети! – раздался издалека грубый женский голос. – Дети! Пора обедать.

Для кого же еще может так безразлично холодно бросать свои тени в воду этот сумрачный мост, как не для него… Врезаясь темным силуэтом в холодный утренний туман, его Эго шагнет к этой мутной бездне, но остановится на самом краю, дразня ее, издеваясь над ее жаждой получать все, взамен нескольких мгновений одуряющей свободы падения.

Вода под мостом такого же оттенка, как и глаза той, что… Да, у них был такой же зеленовато-серый цвет, немного пригашенный дымкой блаженства. Так она смотрела на жизнь, воспринимая ее сквозь болотную пленку погруженности в себя. Как будто мир только и предназначался для ее потребности испытывать кайф. Она даже дышала как-то по-особенному, словно вдыхала облака, пьянея от их мимолетной свежести.

Причем тут зависть? Его и так все устраивало. Просто интересно было наблюдать за этой девчонкой. Ден пошарил в заплечной сумке, — но
ни в одном из карманов не нашел ни капли…
— Опять не оставил заначки? – раздался насмешливый голос.
— А, это ты. Чего хотела? – Ден отвернулся, чтобы не всматриваться в ее глаза. Решив заменить выпивку сигаретой и хоть как-то отвлечься от разговора, он пошарил по карманам и с облегчением обнаружил спасительную коробочку с отравой.

— Думаешь, хватит? – Девушка запрыгнула на высокие перила и села, обхватив руками колени и равнодушно глядя вниз. Он нервно дернулся, но ничего не сказал, лишь отошел на несколько шагов в сторону.
— А давай, прыгнем! Давно мы с тобой не дурачились… — вкрадчиво сказала она, задумчиво вглядываясь в туман, – ты прыгал когда-нибудь в то, что нельзя разглядеть, но не возможно и не заметить?
— Да… кажется, это была ты…
— Ты злой от того, что с утра не выпил? А у меня для тебя презент, кстати…

Ден обернулся. В ее протянутой руке была бутылка темно бордовой жидкости. Красивый стройный сосуд с узким горлышком – грех не выпить! Он подхватил подарочек и не замедлил к нему приложиться.
— Ну, ты же знаешь, что оно отравлено! — смеясь, прокричала она, — неужели не страшно?
Вытирая губы рукавом, он повернулся к ней. В его взгляде появился хитрый огонек, в голосе – издевка:
— На сей раз вино отличное! Наконец-то приличный кабак ограбила. В прошлый раз ты пыталась отравить меня чем-то паленым…
— Да уж, пришлось постараться… Все ради тебя! Но почему не срабатывает?
— Видимо твой мир с моим не пересекается…
— Но мы же разговариваем… соприкасаемся, ты вон даже моим вином не брезгуешь…
— Но убить ты меня не можешь, – довольно улыбнувшись, сказала неудавшаяся жертва, отхлебывая полусладкий яд.

— Ничего не понимаю…
Вид у девушки был явно разочарованный. Она спрыгнула с парапета и со всей силы стукнула мужчину кулачком. Ден слегка пошатнулся, пролив на себя вино.
— Не злись. Наверно все дело в том, что призракам не дано вмешиваться в дела жизни и смерти.
— Ага! Только живым дано? — со злостью во взгляде спросила она.
— Так ты еще больше похожа на валькирию, Рокси… Может оставишь меня в покое?
— Хотелось бы, — отвернулась она и отошла на несколько шагов, но это ты меня не отпускаешь…

Ден молчал. Роксана подобрала круглый камешек и, широко размахнувшись, запустила его в туманный дым. Послышался слабый шлепок в воду. Этого показалось мало, и она начала глазами искать еще камней. Он с умилением следил за ее неугомонными попытками найти на мосту хоть что-нибудь, чем можно кинуться в неизвестность.
— Я щас допью и отдам бутылку. – решил он проявить заботу.
— А знаешь, — вдруг, резко выпрямившись, вставила она, — почему я не могу уйти от тебя?… Молчишь?… Догадываешься… — Ты просто любишь меня!
— Бредишь, девочка моя… — вина еще оставалось — треть бутылки, как раз кстати…

Роксана продолжала, ей уже было весело:
— Обломно, да? Пока была рядом – никакой любви не существовало, а как только за предел швырнул меня, — тут же сердечко затрясло…
Ее голос звучал очень резко, отдаваясь эхом в его ушах. Он повернулся и пошел прочь. «Надо было саморучно тебя прибить» — подумал он и, не допив, со всей силы размахнувшись на повороте швырнул бутылку прямо в нее. Но ее уже не было… на мосту…
Там была только темная черта парапета, бесконечная в своей протяженности и дурная в своей бесконечности…

Укрой меня белым.
Оставь меня целым.
Задуй на мгновенье
Тот злобный огонь,
Что жег это сердце
В глазах иноверца,
Когда я сомненье
Лелеял, как хворь.

Но песня тревожит,
Забытое гложет.
Рассвет ослепляет
Туманом лучей,
И нежно в сознанье
Последним признаньем
Весна возрождает
Подснежников трелль.

Как играет вино в этой чаше!
Багрово-смертельный ужас смеется и тянет тебя ко мне.
Осторожней! Не пей меня залпом. Моя кровь это не просто вино – это кипящий глинтвейн. Им можно обжечься…

Пей же!

Взаимосвязь философии и искусства.
Мировоззрение человека складывается в сложную систему взглядов, мнений, суждений, находящуюся в постоянном изменении.
На это постоянное формирование мировоззрения оказывают влияние различные философские направления или отдельные концепции.
В сознании идет постоянная переработка получаемой информации — происходит развитие идей — мыслетворчество. Оно-то и имеет потенцию к выходу.
Но через что? Вербально — в простом изложении текста собственных наработок? — Можно.
Но есть решение поинтереснее…
Художественное творчество (любой вид, стиль, жанр, направление) — это то, что не просто дает жизнь нашим фантазиям, мыслям, идеям — но и преображает их, раскрывает по-новому, давая пищу для размышлений тем, кто проникает в суть этих произведений.
Здесь интересны такие ходы, как
— недосказанность;
— завуалированность;
— метафоричность;
— многозначность;
— хитросплетение и др, в общем многое из того, что не применимо в простом философско-теоретическом изложении.

Зигмунт Бауман: «секс, эротизм и любовь связаны между собой, но существуют отдельно. Они едва ли могут обойтись друг без друга, но их существование проходит в непрерывной войне за независимость».
Каждая стилистическая эпоха по-своему определяет важность трех этих компонентов отношения, возвышая одно и подчиняя ему другие. В современном понимании этой проблемы ведущая роль отдается сексуальности с упором на удовольствие и интимность, определяя эту категорию эмпирическим знанием.
Сексуальность приобретает чаще всего субьективный способ понимания. На это оказывают влияние социальный аспект, биологический, психологический, идеологический и конфессиональный. Не маловажную роль здесь еще играет свобода самовыражения и самоопределения.
В античной традиции понятие Эроса формировалось как подчинение сексуальной стихии Логосу. Такой подход определялся стремлением во всем следовать законам меры и гармонии. Даже в самых откровенных сценах античного искусства всегда присутствовало чувство гармонии. Это выражалось в уравновешенности всех частей, взаимозависимости и соразмерности, идеальных пропорциях и высоких устремлениях. Важную роль здесь еще играло катартическое очищение. Как известно, в античной культуре телесность не была оторвана от духовности. Поэтому чрезмерный эротизм воспринимался как низшая форма проявления Эроса, и выставлялся комичным.
Платон вообще связал любовь с поступательным движением знания — своего рода эротическое восхождение. Первой ступенью он назвал репродукцию (рождение детей). Вторая ступень — производство вещей и художественное творчество. Третья ступень связана с интеллектуальной сферой, духовностью. Эта последняя ступень ведет к самому высшему типу эроса — любви к знанию.
С категориями любви и эроса связано такое понятие как Красота. Эротическое знание напрямую зависит от восприятия Красоты, эстетики, определяющей любовь именно как стремление к прекрасному. Эрос в этом плане понимается как эстетическое переживание красоты.

Итак, Эрос в искусстве — это сексуальность поднятая на высшую из возможных ступеней самосовершенствования. Это эстетическое чувство прекрасного, прошедшее сложный путь эмпирического познания через физиологическое восприятие, эмоциональное и рефлектирующее, при абстрагировании сознания именно на поиске духовной сути эротизма.

Мы познакомились с ней очень давно, но по-настоящему я узнала Энни только сегодня. Она сама решила открыться мне и рассказать свою историю.

Это случилось, когда она еще только начинала свой путь.
Она так же, как и все, шла по своей дороге, но немножко отставала от других. Не потому, что не могла идти быстрее, — ей просто нравилось смотреть на беспечную игру разноцветных мотыльков. Девочка засмотрелась на них и отстала от тех, с кем собиралась дойти до цели. А потом еще и ливень случился. Он застилал глаза, делая невидимой дорогу, и тем самым сбивал с пути. Когда он закончился, Энни поняла, что уже давно идет по бездорожью.

«Тебе не было страшно?» — решила я ей посочувствовать.
Энни раздраженно фыркнула. Вот еще! Трудности только закаляют характер. Как раз чего-нибудь такого и ожидала моя героиня.
Но вот к чему она точно не была готова, так это к его появлению. Автобус появился как будто ниоткуда. И вид у него был довольно жалкий: старый, полуржавый, скрипящий и почти разваливающийся на ходу. Он ехал прямо по степным кочкам, да так лихо, что эта ущербность нисколько не сказывалась на скорости его приближения к Энни. Подъехав, автобус тяжело вздохнул и бухнулся прямо в траву, показывая, как устал от тяжелой ноши. Моторчик его заглох, и девочка увидела, как из окон смотрят на нее множество любопытных злобных мордашек.

«Ты уверена, что это был не мираж?» — перебила я свою рассказчицу, — «все-таки, ты долго шла по самому солнцепеку…»
Энни с обидой посмотрела на меня и попросила не задавать больше глупых вопросов. Кому, как не ей, разбираться в том, что было на ее пути реальным, а что нет?
Но тут же сама призналась, что, пока люди из автобуса гневно кричали ей с требованиями уйти с дороги, на нее накатило солнце… Ей стало как-то странно тепло… спина легла на что-то твердое… а трава выросла аж до самого неба…

«Ты хочешь сказать, что у тебя случился обморок?» — пояснила я. Но Энни не слышала мой вопрос, продолжая рассказывать, как она превратилась в кусочек масла, который бросили в горячую кашу, и где он медленно растворялся… плавился… таял…

Потом она резко осознала, что находится в этом самом автобусе, который ее куда-то вез с бешеной скоростью. С этого момента я попросила рассказывать поподробнее. Но Энни, очень эмоционально воспринявшая все, что с ней там случилось, как-то сбивчиво и путано рассказывала про странную компанию, в которую ей довелось попасть. Единственное, что я поняла сразу, так это то, что компания была безобразной.

Пьяный грязный старик пытался влить в нее какое-то пойло с не очень приятным запахом. Огромный розовощекий здоровяк, не замолкающий ни на минуту, допытывался у гостьи, кто она такая и куда шла, но, не дослушивая ответы, тут же начинал рассказывать глупые и очень пошлые анекдоты. Под ухом все время ныл парнишка Брюнет, с волчьими бровями и злым взглядом. Его постоянно что-то не устраивало. Симпатичный Блондин, не смотря на свою ангельскую внешность, пытался приставать, но получив пару оплеух от Энни, живо переключился на свою бесцветную подружку. Она-то как раз больше всех и не нравилась моей рассказчице.

«Почему?» — спросила я.
Она абсолютно не привлекательна, ни внешностью, ни характером. Энни на мгновенье задумалась и добавила, что про таких, как эта девчонка, обычно говорят: никакая.
«Может ты ее просто не разглядела?» — поинтересовалась я, задетая немного ее высокомерием. Но Энни, отмахнулась от моего вопроса, как от назойливой мухи, и продолжила.

Моей девочке было неприятно, что над ней смеются, бурно обсуждая ее чудачество относительно желания выйти из автобуса. Ее цель идти по бездорожью им казалась глупой и бессмысленной. В чем же была цель этих отвратительных людей? Энни спросила, но никто не дал вразумительного ответа, неся какую-то чушь про то, что их дорога самая красивая! Это те-то кочки, по которым они едут? Что их автобус — счастливый! Это та колымага, что вот-вот развалится? Они говорили, что их путь видят все, но ехать по нему могут только они. Еще странная безликая девочка говорила о каком-то дожде, о том, что их «дождь — это всего лишь шум мишуры»…

Бедная Энни подсела поближе к водителю. Но бородатый отказался останавливаться не там, где нужно. Хватит уже того, что они задержались из-за нее, и им пришлось подобрать такую неблагодарную спутницу. Где же должен был остановиться автобус? — Только там, где его ждут.

Видимо, Энни задремала, потому что не заметила, как автобус остановился. Ей надо было бы бежать скорее, пока открыты двери, но в салоне происходило что-то странное, и девочка осталась, невольно наблюдая за суматохой, охватившей всю эту безумную компанию.

Все сумки и чемоданы были раскрыты, из них доставались тряпки и какие-то мелкие предметы. Поперек и без того тесного внутреннего пространства салона натянули большую плотную тряпку вроде ширмы. Первой за нее ушла Никакая, громко запретив всем ее беспокоить, чтобы не спугнуть волшебство. Плакса-Брюнет тут же сел под ширму и завыл не то песню, не то молитву о том, чтобы «Великолепная, поменьше копалась», иначе он, как всегда, ничего не успеет. Проходящий мимо него старик, одевающий черный фрак, нахлобучил на нытика пестрый бубенчатый колпак со словами: «Да заходи ты, все ж свои!». В этот момент к Энни одним прыжком подсел весь напудренный Блондин. Сунул ей в руку кисточку с черной краской и потребовал нарисовать ему слезу не щеке. Пригрозил, что ущипнет ее или защекочет до смерти, если она не выполнит его просьбу.

Это было очень неожиданно и резко: шторка со свистом распахнулась и пред всеми предстала ОНА.
Это была настоящая фея, безумно яркая и красивая! Рыжеволосая красавица стукнула весело каблучками, расправила в реверансе складки на своем атласно-синем платье и пропела какую-то задорную песенку про волшебство игры и смеха. Все засвистели и зааплодировали.

«И что это все было? Для чего это все?» — спешила я, но Энни попросила не торопить ее и начала подробно описывать, как быстро и ловко вся эта компания соорудила на площади небольшого городка нехитрое сооружение в виде маленькой комнаты на помосте с тремя стенами и потолком в виде неба и облаков.
Потолок самостоятельно не держался, поэтому на роль держателя неба заступил здоровяк, переодевшийся в чистую белую тунику. Он аккуратно подхватил облака и принял важную торжественную позу. Но, что самое интересное, — он замолчал…

На помосте в комнате творилось невообразимое. Мне даже с трудом верилось, что Энни ничего не напутала, рассказывая, насколько изменились ее недавние попутчики. Блондин вышел завернутый весь в прозрачный полиэтилен, объявив всем, что он — хрусталик сердца Вселенной, — самое чистое и совершенное, что может только существовать. Ох, как над ним смеялся пестроразодетый Брюнет, подбираясь с ножницами к этому полиэтилену… Прекрасная девушка заливалась миллионом колокольчиков, подманивая к себе Белый кристаллик. Ее песни падали в самую душу. Энни собственными глазами видела, как плачет весь город, слушая пение Рыжеволосой девочки. Блондин не выдержав, начал сам срывать с себя хрустальную броню, чтобы лучше слышать свою певунью. Но Брюнет не дал к ней притронуться, увлекая Девушку в уголок, где ее песня внезапно оборвалась…

В этот момент появляется Старик в черном фраке с идеальной осанкой — прямой и гордый, как и трость, которой он и отгоняет наглеца от девушки. Попутно, наводя порядок в комнате, он сбрасывает в толпу обрывки хрустальной одежды и начинает лупить тростью всех подряд. Получается настоящая суматоха: смех Брюнета, ругань Старика, пение Прекрасной и молчание Блондина, который стоит на краю комнаты, держа на ладонях трепещущее сердце, истекающее на пол тонкой алой струйкой… вот еще одна капелька, и еще одна… а за нею следом и клюква…

«Почему ты ушла?» — спросила я Энни.
Какой там ушла! Она убежала оттуда. Почему? Да знать бы… Энни пыталась понять, что есть настоящее в этой реальности, а что нет. Она думала об этом всю дорогу, пока шла по городу. И где-то на окраине, она даже не удивилась, что ее нагоняет автобус.

Из окна высунулась растрепанная головка девушки, уже без парика, но еще в помаде и румянах. Смеясь, она кинула в Энни какой-то странный предмет и крикнула: «Залазь!». Моя рассказчица подняла картонную корону, оклеенную фольгой, слегка помятую, но вполне изящную. А из окна в этот момент кто-то прокричал: «В следующем городе мы ставим Шекспира. Будешь играть Леди Макбет». Ее попросили состроить злобную мордашку, но приглядевшись, решили, что и так сойдет.

«Что же ты сделала?» — в нетерпении спросила я.
На этот раз моя девочка не рассердилась на мой вопрос, похоже, она как раз его и ждала…

Неизбежностью водопада,
Соскользнувшая с мочки, клипса
Сохранит отраженье взгляда
Задержавшегося у Калипсо.

Пеленою прикрою клейкой
Свою тайну, хоть так больнее…
И вплету в свои уши змейкой
Нити жемчуга потемнее.