— Где это?
— Малькатран? — да ты не знаешь…
— Все понятно. В одном из твоих выдуманных миров.

Джек улыбнулся, это значило — я угадала. Он весело щурился
от солнца и хитро поглядывал на меня. С плечика сползала брителька — и плавно его взгляд скосился именно на нее.

— Тебе идут морщинки. И седина, — вдруг сказала я и провела рукой по непослушным прядям.
— Дурочка. Что ты вомне нашла? Почему не сбежала, когда было возможно?

Не отвечая ему, я легла рядом, положив голову на его плечо.
Мы смотрели в облака. Его сердце стучало равномерно, мне хотелось подстроитьсвое неукротимое под его спокойное, но примиряло нас только солнце и внезапно накатившая лень.

Мы лежали на капоте старого фиата. Весь изодранный,
непонятно какого цвета от постоянной перекраски и кучи всевозможных наклеек и надписей, этот старый монстр мог в любой момент сдохнуть, но в нем тоже билось сильное сердце — его мотор. Джек им очень гордился и ни за что бы не расстался со своим другом. Даже ради меня.

Что собственно я для него?
Девчонка. Послушная ленивому движению руки, без страха
разрешающая гладить свои волосы и прижимать к сердцу. Кое- как я дотянулась до кнопки магнитофона для кассетных пленок. Мы нашли парочку таких кассет в каком-то хламе: «Rainbow» и «Deep purple». Джек очень обрадовался тогда и сказал, что, наконец-то, покажет мне настоящую музыку.

Под нее мы и грабили наш первый банк. Под нее легче убегать
от погони. И заниматься друг другом в машине без крыши.
— Ты знаешь, я не смогла.
— Продолжай, — сердце его слегка сбилось, но вскоре снова наладило привычный темп.
— Я пыталась уйти. Ну, помнишь тогда… Когда мы должны были бежать в разных направлениях. И деньги были у меня.
— Я знал. Я наблюдал за тобой.

Я резко поднялась, посмотрела в его самодовольную морду.
Джек продолжал, снова привлекая меня к себе.
— Ты долго думала,стояла в нерешительности. Могла вполне еще успеть на поезд…
— Я не смогла…
— Я знаю, крошка.
— А я знаю, что тыпоступил бы иначе.

Джек молчал.
Облака проплывали над громадами полуразрушенного города.
Отражались в мутной реке, уносившей вниз обломки прежней жизни. Прямо под мостом зацепившись за арматуру, маячило что-то ярко-оранжевое, похожее на корпус перевернутой лодки. Здесь было много взрывов. Все раскурочено, плиты торосами стояли над водой, дорога моста круто обрывалась в реку. Но наша
площадка была залита солнцем, и ничего этого не хотелось видеть……

Только уснуть…
— …всегда бы лежать на твоем плече и спать….
— Да, милая, но,кажется, тебе, действительно, пора спать.
— Завтра рано на работу, пожалуй, пойду.
— Спокойной ночи, детка. Меня тут тоже уже выгоняют с компа.
— Дочка?
— Да, надула губки. Придется уступить.
— А мой… еще не пришел. Ну, ладно, я выхожу. Пока.
— Пока

— Мам, тебя в управление вызывают.
— К-к-к-куда?
— Ну… в управление… наше… культуры.
— Аааа… А зачем? И почему меня?

Вполне интеллигентная женщина с аккуратной прической, уложенной светлыми локонами, в бежевом солидном пиджачке и на маленьких каблучках осторожно подошла к небольшому зданию со стеклянными дверями. Внимательно посмотрела на свое отражение в зеркальной поверхности оргстекла, недоверчиво — на подобие ручки и неуверенно толкнула дверь вперед. В фойе сидела девушка, старающаяся быть вежливой.
Очень много столов, друг на друге. Как там умещаются еще и цветы в огромных глиняных горшках? — подумала женщина. Мирный рабочий гул: телефоны, шипение компьютеров, скрежет принтеров и визг сканеров, болтовня, смех и помешивание чайной ложечкой… Ужас! Как они здесь работают? — снова подумала удивленная женщина. «И как здесь найти того, кто мне нужен? Или кому я нужна?»
Девушка, в два раза младше ее, сделала намеренно строгий вид, и поверх очков изучающе посмотрела на пришедшую.
— Татьяна Георгиевна?
— Да, — робко ответила бедная женщина.

— Ваша дочь…
— ???

— Выговор ей мы, конечно же, уже сделали. Но для полноты воспитательного процесса необходимо еще и ваше участие. Все-таки воспитание должно быть комплексным.
— И что она сделала? — с усталым вздохом спросила ТГ.
— Ну как что? Вы знаете, как она ведет себя? — женщина пожала плечами.
— Во-первых: на краевой научно-образовательной конференции как она хихикала во время выступления зам..нач..стерства..уры! — Никакой сознательности. Как можно так несерьезно относиться к проектам в области ..уры?!
— Я поговорю с ней..
— Это еще не все. Какие письма она нам присылает?
— Какие? — с ужасом спросила горе-мать.
— Ну вот, смотрите, например: «Начальнегу отдало маркетенго… заивление…» И смайлики… Она у вас в какой школе училась?
— Кырском Гуманитарном Институте Искусства и Культуры.
Девушка выжидательно смотрела поверх очков, ожидая самовыводов в затянувшейся паузе. Татьяна Георгиевна уныло пожала плечами.
— А это, — продолжала девушка, — взгляните-ка.
— Жалоба? — испуганно прочитала женщина.
— Да, жалоба, одного художника. Нет, вы представляете, ваша дочь сумела даже нарушить правило культуроведа «Не обидь художника!»
— Кааак?! — уже с гневом в голосе возопила несчастная мать.
— Ну как… спросила у него, какие философские идеи он вкладывает в свои произведения. Такого оскорбления он еще не получал.
— Ладно, я разберусь… Это все?
— Ой, да тут еще много. Вы лучше водички попейте. Может, вам присесть надо? Присядьте. Да вы не волнуйтесь так… Не надо так пугаться… Я щас за водичкой сбегаю…

Привет, Марк…

Вот уж не думала, что буду писать тебе, но… иногда накатывает, ты ж знаешь нас, женщин…
Опять скажешь: «истеричка»? Да и все равно уже, что ты скажешь. Я просто пишу тебе, потому что больше некому. К тому же, официально ты все-таки еще мой муж.
Кто бы мог подумать, что медовый месяц обернется такой засадой…
Все должно было быть красиво:
Космос. Одинокий челнок, плавно скользящий в безвременье… Мы двое… и звезды. Больше ничего. Почему все вышло не так?
А я сразу сказала, еще до взлета, что в кабине пахнет чем-то горелым, как будто гречка припеклась… а ты: «горючее, горючее»… Я уже тогда чувствовала, куда катится вся наша романтическая идея, как разваливается, рассыпается на глазах наш маленький хрупкий рай…
Мои ленточки… А мне нравились! Они красиво развевались на ветру, пока не сгорели в атмосфере. Ты злорадно хихикал, а я, между прочим, так и задумала… ну… чтоб они … того… Ай да и черт с ними!
Засранец ты конечно порядочный. Я же понимала. что врал, когда менял маршрут, и мы летели не на пляжную планету Мор-эй, а на эту дурацкую космофутбольную межпланетную станцию. Ну да, ну да… я же совсем не разбираюсь в технике и твоей «малышке», откуда мне знать, почему машина не может лететь туда, куда хочу я. «Малышка»…. Вот меня ты даже никогда не называл так ласково. А железяку свою.. ух…
Ладно, не завожусь. Я стала совсем другой. Ты не доведешь меня теперь до срыва, даже в мыслях.
А космофутбол твой всеже — г…но! В жизни ничего ужасней не видела. Это ж надо придумать: гонять по вакуумной сфере астероид с одной лишь целью — раздолбать его около самого выхода, тем самым установив ворота. Да даже ради халявного пива я больше не буду в этом никогда участвовать!
Неужели тебе это нравится?
Ты, кстати, храпишь — не успела сказать. Тогда слишком много всего хотелось донести до тебя. Так и знала, что забуду что-нибудь. Но вот теперь все в порядке!
И сморкаться научись! А это я, кажется, уже говорила. Но на всякий случай повторю, вдруг забыла. И еще: ты, дорогой —
зануда, эгоист, болван, лентяй, сволочь, негодяй, засранец, чучело на палочках, домовой в кустах, собака бешеная беззубая с хвостом привязанным на розовую ленточку, бегемот без усов, белка на попрыгушках, бочка вареная, кочерга моченая…
Полегчало как-то аж…
А, знаешь, это ведь не я сломала твой челнок — это твое обращение со мной. Да впрочем, и не я ломала… Там гайка (или — не помню, как ты ту фиговину называл) … она сама… она сразу как-то не так прикручена была… Я просто рядом стояла и трогать ничего не собиралась. А ты в этот момент меня «дурой» назвал…
Какая же я дура? Чинить-то ты остался.
А у Родди и космолет побольше кстати… И мулаты мне, оказывается, нравятся… И на Мор-эйе вход открытым оказался… И вообще!
Без тебя даже как-то все лучше пошло. Родня Родди приняла меня как родную, сделали своей принцессой, надарили кучу украшений на шею, празник в мою честь… костер…. Правда, мне очень быстро наскучило это пиршество, да и с рецептами их кухни я в корне не согласна… и специями их я до сих пор попахиваю…
Но я еще попутешествовала! На планете Свинцовых шариков познакомилась с одним Одноглазом. Он научил меня стрелять из лука. Очень увлекательное занятие, особенно если залазить в лук не наполовину а полностью — тогда сок от лука противника не так забрызгивает глаза. И как вкусно потом жарить этот лук на искусственных маленьких солнцах! Такого аппетитного лакомства я еще никогда не пробовала.
А помнишь, ты не купил мне те фиалковые блестящие туфельки? Так вот! У меня их теперь целая коллекция. Всех размеров. Иногда у них сходятся ценники, производители и названия фирм, но в целом — они все такие одинаковые! Пожалуй, пришлю тебе дюжину, дружок — порадуешься за меня.
Ну а вообще я, наверное, скоро и сама вернусь на Землю. Может быть ты уже там… Или тоже еще где-то в Космосе? В этом ужасно безлюдно-одиноком пространстве…
Возвращайся! Прочти мое письмо.
И выключи чайник. Ты всегда забываешь это сделать — я даже помню, как он свистел, когда мы взлетали.
И сейчас наверняка наш бедный чайник свистит и не ждет ни от кого помощи…
А я прилечу!
Когда-нибудь. Обязательно! Твоя Молли
http://my.mail.ru/community/ranbow./5A14161ECA2130D7.html

— Хей, Джо, глянь-ка что Рыжий притащил, — верзила двухметрового роста с русыми спутанными волосами и отъевшимися румянцами стоял возле вывернутой им же калитки, подперев бока мощными кулаками и счастливо улыбался, глядя на такого же детину, как он, только ярко-рыжего. Майки тащил за ноги (или какую-то другую конечность — из-за кустов сразу было не разглядеть) какое-то существо.

— Упырь? — деловито поинтересовался Джо, выглядывая из-за спины Френка. Черная густая челка не давала ему толком вглядеться в сюрприз, да и любил Джо заранее строить предположения. Правда, иногда сомневался:
— Или комариха? Малой, ты кого там тащишь?
Рыжий Майки выглядел запыхавшимся но удовлетворенным. Молча, едва пыхтя, он все-таки выволок тушку (по правде сказать, в три раза больше себя) чего-то зеленого и скользкого на открытую площадку. По виду бывшее животное напоминало то ли дракона, то ли гигантскую отъевшуюся ящерицу с крыльями летучей мыши — ну ладно… дракона.
Двое приятелей чесали затылки, разглядывая новоприобретенное. О! Первая идея возникла у Джо. Он прямо так и сделал это громкое «О!», подняв вверх указательный палец и весело сверкнув глазищами.
— Если эту животину привязать за хвост к тому большому дубу на скале, что проезжали вот только что… залезть на его пузо и раскачаться…
Идею охотно одобрили. Не знаю как, но им троим быстрее удалось дотащить снаряд (или так действовало воодушевление?) до скалы. В общем, нечто бывшее, но уже, как им несомненно казалось, отработавшее, без особых усилий привязали к дубу, вцепились в него и начали было уже раскачиваться с радостными воплями: «Йеееуууу….» как что-то вдруг содрогнулось, и отчетливо послышался чей-то кашель. Братья замерли. Качели остановились. Потом содрогнулись снова.
Раскрасневшийся Френк, едва держась за зеленую лапу чудища, спросил у Рыжего:
— А… эээ… а ты точно прибил эту скотину?
— Да я… это… — Майки замялся, — я вообще-то… не это… Я ее нашел такой. Думал — дохлая.
— Аааааа! — Все трое, будто по команде заорали, пытаясь выбраться обратно на скалу, но тут зеленая «твердь» встрепенулась, захлопала крыльями так, что чуть не сбила державшихся на ней любителей покачаться, и в следующее мгновение рванула вверх, сломав привязанную к себе толстенную ветку дерева. Совсем уже очухавшись в небе, существо попыталось сбросить с себя горе-шалунов и обломок дерева. Но парни крепко вцепились в лапы, не уставая при этом еще и кричать. Младший Майки держался за ветку и орал при этом целенаправленно: «Ма-аам-мма». Нет, он не был умнее — просто ему вдруг в голову пришло, что сейчас это как раз уместно.
Из фургончика выскочила заспанная хрупкая женщина с веником в руках. Внимательно вгляделась в небо. «Хмуро» — подумала она, убрала веник и почти уже собралась вернуться досыпать положенные полчаса отдыха, как вдруг призыв «Ма-аа-мма» повторился. Над долиной кружила странная птица — теперь Маргарет ее заметила. Она прищурилась…
— Ах, засранцы! Ну я вам! — метнувшись обратно в фургончик, матушка вытащила оттуда огромную, больше себя и, видимо, тяжелую штуковину в виде металлической дуги и трубки посередине. Едва подняла эту штуковину и положила трубой на капот. Прицелилась, нажала красную кнопочку и выстрелила. В небо стрелой вылетела птичка, похожая на воробья, но не воробей. Птичка пулей долетела до взбешенной гадости и метко попала ей прямо в бок. Зеленая взвыла… Сделала еще пару кругов над долиной и медленно начала оседать. Ближе к приземлению «мальчики» сами попрыгали в траву и, охая и ахая, потирая ушибленные места, встали и начали с опаской оглядываться.
В их сторону шла белая Маргарет… со старым солдатским ремнем и причитанием:
— Ну я щас вам, паразиты… Щас вы у меня…
— Мама идет! — провыл Джо и первым рванул за бугорок, Френк от страха спотнулся, а младший ловко перескочил через дракониху и рванул в ближайший лесок.
…………..
По дороге извилисто и вполне мирно жужжа ехал небольшой пикап с прицепленным к нему стареньким фургончиком. В фургончике кто-то храпел на три голоса… А за рулем сидела худенькая маленькая женщина и ворчала… а что ей еще оставалось делать?

Этот лес я представляла себе жутко темным и страшным. Сухая безжизненная растительность царапала девчонкам ноги, колючие еловые ветви хлестали по щекам, в темноте неясные звуки, шорохи и резкие движения лесной живности пугали не
хуже всяких леших…

Мама называла этот мир сказками. Но для меня бабушкины рассказы все были как на яву. Обхватив ее колени, я сидела на полу и слушала затаив дыхание. В этом мире, где бабушка была еще маленькой — такой же, примерно, как я, было столько мистики и чудес, что любой сказочник позавидовал бы.

— Ну что ты ей рассказываешь? — сокрушалась мама, моя посуду. Бабушка как будто и не слышала. А я возмущалась:

— Все это правда! Я верю! Расскажи еще про кошку-ведьму.

Бабушка вязала косынку, разминая периодически больную руку, и, не отрываясь глазами от вязания, продолжала с серьезным видом рассказывать одну за другой истории из своего детства.

На краю деревни жила старая ведьма. Ее никто не любил, как и водится у таких особ. Жила одиноко, никого к своему домику не подпуская. Пожалуй, только с кошкой своей и общалась. А тварь эта, к слову сказать, жуткой пакостницей была. Ей тоже общественной нелюбви перепало. И вид-то у животного такой же зловещий был, как у хозяйки — ободранная вся, черная (а какие еще могут быть у ведьм?), с дикими злыми глазами.

Когда бабушка про нее мне рассказывала — по телу бегали мурашки, в горле пересыхало, я вся подбиралась и слушала не дыша, хоть уже и знала развязку. Но бабушкин язык будто зачаровывал — так славно она умела все передавать.

Наконец, выбравшись на какую-то поляну, заблудившиеся подружки пошли по открытой местности. Но до дому дойти быстро так и не удалось — будто кружили они по одному и тому же месту, постоянно натыкаясь на тот же пень… И кричали уже, на помощь своих звали, и Север с Югом искали, а все без толку… Чуть не
отчаялись. Но тут и вылезло это чудище — кошка ведьмина. Ее сразу узнали — слишком уж мерзкая морда у этого создания.

Зыркнула на них своими страшными глазищами, завыла диким голосом, от которого аж похолодело внутри… Но одна из бабушкиных подружек не расстерялась — взяла камень и запустила в эту страшилищу. В глаз попала. Рванула черная и в кустах
скрылась. Только после этого услышали девчонки гул голосов родителей из деревни — те по тому же кругу ходили искали детей, понять не могли, почему круги нарезают.

А ведьмы той долго не видно было… только много позже объявилась она, хромая по улице… с глазом перевязанным…

— Зачем ты принес это страшилище в дом? — ругала я мужа, отбирая кончик пояска от модного платья у маленького пыльного комочка, вертящегося у моих ног. Дурочка — так я сразу обозвала нового жильца — и рождена была страшненькой, пятна так несуразно были насажены на ее мордочку, да еще и по подвалам
полазила, ободралась вся. Но животное стало жалко… пришлось самой же и отмывать еще. Аппетит вообще вызывал ужас… сколько же в нее влазит в такую маленькую? Я столько не съедаю…

— И тварь эту забери с собой! — кричала я вдогонку наскоро собранным и уносимым из дома чемоданам, — Это не моя кошка, она только в сапоги мои дуть может и цветки любимые объедать… Все зло от кошек… Это месть моя… мне… всю жизнь преследовать будет. Не хотела же брать эту зверю. Как чувствовала…

Вот уже и сама с собой разговариваю. У окна. Так, наверное, все одинокие женщины делают. Теперь и я одинокая. Буду …

И ведь все же хорошо было, пока кошка не появилась….Вся жизнь наперекосяк. Кто мог знать, что все разом случится: ограбленная квартира, увольнение, ссора эта… Да уйди же ты от меня, уйди… кормила я тебя. Голодная что ли? Иди за своим… «папочкой» — пусть он кормит… Из-за тебя все… ведьма…

Или не из-за нее? — думала я намного позже, забирая свою несчастную Дурочку из ветеринарной клиники после полета с шестого этажа. Взбрело же ей в голову по карнизу бегать! Весны захотелось дуре. Или птичка какая-нибудь мимо пролетала?
Впрочем, не важно, главное — жива осталась. Хоть и потрепанная: лапа перебинтована, мордочка покареженна слегка… сидит в сумке, притихшая такая, глазками на меня посверкивает, смотрит тоскливо.

Мне тоже тоскливо… Я же знаю, что виновата не ты, Дурочка, во всем… а сказки, в которые до сих пор верить хочется и в них ответы все искать. Что же так хорошо и гладко щели в несовершенстве нашем замажет, как не волшебство.

Знала об этом и бабушка. Но что-то другое ее байки мне должны были поведать.

Что? Что бы сейчас сказала мне она: «не унывай, голубушка, прощай, умей прощать, умей жить дальше… и дорогу искать, даже если темно…и дико, как в том лесу…»
Кошка высунула нос из сумки и принюхалась к сирени, около которой я остановилась, чтобы сорвать ветку.

— Дурочка, — щелкнула я ее по носу цветами, — сиди смирно, хватит уже, налеталась. Теперь я твоя «мама» — слушаться надо.

Хм… Я конечно ожидала некоторго романтизма от нашей встречи, но не думала, что все пройдет так… бурно… или «забубенисто», как ты говоришь. Не так я все представляла себе, не так…
Решила вот написать, пока тебя нет на сайте — наверное еще в пути? Помню, что дорога до твоего города длится около двух дней. Но я уже не выдержала и пишу. Да и ты просил описать в «диких красках» все свои эмоции, связанные с тобой.
Я, как бы это сказать… несколько удивлена силе твоего темперамента. Конечно, ты по нику Геракл, но чтобы настолько вжиться в свой геройский образ…
Ну зачем, милый, ты так разошелся в историческом музее? Колонны может и не настоящие, но они там лет 40 уже наверное простояли — главный зал все-таки, хоть и в деревянном строении… Но могли еще столько же отпахать. Зачем ты их сдвинуть пытался? И ведь сдвинул же… Я потом долго перед администрацией извинялась, уговаривая с пониманием отнестись к мятежной душе русского человека.
А в театре? Мы же так долго обговаривали с тобой в личке, какие спектакли хотелось бы посмотреть вдвоем, держась за руки… И Только!
Сначала эта рука за моей спиной… Потом вообще целоваться полез. А после второго акта из бара таааким пьяным пришел… Что с той светловолосой дамочкой меня перепутал. Но, уверена, если бы ты знал, как истошно визжит она (жена нашего мэра кстати), ни за что бы, наверное, на такие «подвиги» не потянуло.
Уж и не знала, что ресторан так плохо может на тебя влиять… Здесь я даже вспоминать ничего не хочу.
Ты мне совсем другим представлялся… Галантный, стихи писал, открыточки каждый день, сердечко после каждого комментария… Поцелуйчики каждое утро…
А в реальной жизни почему-то ни одного стихотворения не прочел. Или…? Подожди! Кажется прочел… только непотребное что-то… и песню еще спел… про кошку какую-то — Мурку кажется? Оох… Может быть, просто не очень удачный день выдался?
Правда сюрпризы на этом не кончились. Утром ты сказал, что ничего не помнишь и попросил написать тебе в письме: «че там у нас сфурычилось?» Вот и пишу.
Извини, но очень уж быстро у нас отношения стали развиваться… Нет, я конечно не против! Ты не подумай. Вот только я все-таки ожидала какого-то ухаживания. А ты сразу (краснею) так обрушился на меня, хм… штурмом. Уж не знаю, что и думать… И как это описывать?
Давай, я лучше подожду, когда ты приедешь, зайдешь в почту и прочтешь это мое письмо. А там, может и сам все вспомнишь.
Геракл мой)
Твоя Мона Лиза

— У меня фетыле! — хвастался Коська. показывая отросшие маленькие башенки у себя во рту. Еще бы ему не опережать нас — живет же у самого болота. С тех пор как на наш город легла лепешка огромной железной коровы, превратив почти все в болото, с близлежащими селами стало твориться что-то неладное. У нас постоянно что-то отваливалось или росло как-то не так…
Кожа постепенно из естественной зеленой перекрашивалась в какой-то непонятный оттенок — между желтым и светло-бежевым. У кого-то она даже становилась прозрачной — так, что видно было, как на руках множество ручейков сливаются в маленькие речушки, а те соединяются в большие реки.
Первыми отпадать стали шипы и колючки. С большим разочарованием я расстался со своей главной гордостью — перепончатым шипом на затылке. Он был очень полезен в драке, а теперь я даже спиной к сопернику повернуться не могу — нечем «прикрыться». Небо послало нам столько уродств, причем, оно странным образом делает нас удивительно похожими друг на друга: верхние бралы, отпадая или наоборот — отрастая до двух, становятся исключительно пятикрючковыми. Сами крючи уже без длинных царапал — тоже не удобно в драках. Ходил тоже стало у всех по две. Немного непривычно, но приходится как-то адаптироваться.

Вчера на смотрилках у сестры начали расти маленькие черные усики, вот кто теперь эту, страшилищу, замуж возьмет?
А недавно еще и во рту что-то появляться стало — в виде снежных камешков. У меня вырос один. Я попробовал его сначала вытащить, но он крепко уцепился и не дал себя выдернуть. Пока решил его не трогать, вдруг пригодится. Хвостов тоже уже нет. Внутри еще что-то очень сильно начинает биться: прикладываю руку — оно как камешек о дерево так тихо… то-то, то-то… Спрашивал — у других так же. Что с нами происходит?

Еще как-то тревожно очень стало. Раньше у каждого была своя тропка в лесу. Она зависела от наших особенностей и от способа перемещения. Вот у Боблы, например, было три прыгала и четыре брал, поэтому большую часть пути он преодолевал по ветвям. Его тропки были в виде отдельных островков вытоптанной травы и обязательно проходили между большими серьезными деревьями. Теперь грустный Бобла даже на игольчатую вербу прыгнуть не может.
Мне тоже пришлось отказаться от моей ручейковой тропки. Я ее долго вытаптывал своими тогда еще коротенькими рыхлятками. Мне было очень удобно переваливаться по ней из стороны в сторону и отдыхать иногда у того старого пня, где моя тропка пересекается с дорожкой Рыжеухой Ригли.

Тоненькой полоской ее путь почти незаметно уходил вглубь смолистой чащи. Ригли часто встречалась мне здесь. На своей однопрыгалке она очень грациозно преодолевала все препятствия, легко перескакивая через поваленные деревья, тушу медведя и колючие ежовые кустики. Увы, сейчас Ригли уже не рыжеухая… Красивый нежный пушок слез с нее уже на второй месяц после лепешки, да и ушей значительно поубавилось. А мне так нравилось щекотать ее за пятым справа. Ригли щурилась и смеялась от удовольствия. Я бы даже женился на ней, а теперь вот не знаю…

Вчера случилось неслыханное. Впервые старейшина повелел собраться всем поселениям для общей беседы. Чем-то дурным попахивает… Мы никогда еще не собирались в толпы больше пяти-шести целютоков. И вообще это считалось даже дурным знаком. А тут целыми поселеньями… Страшное что-то происходит с нашим миром, как бы не Великая Ночь…

На летнюю террасу солнечные лучи почти не попадали, плотный барьер виноградника и абрикосовой кроны бережно защищал от жары собирающихся на обед.
Мама вручила мне огромную кастрюлю с горячими ручками, едва прикрытыми старым полотенцем и кивком головы направила к столу. Летом всегда много гостей, подолгу остающихся в нашем большом гостеприимном доме. Вместе мы ходим на пляж, по утрам выводим лодки в море порыбачить и после дождя собираем в ближайшем леске грибы. На обед и ужин принято собираться всем вместе — чтобы не готовить по нескольку раз и не подогревать остывшую еду.

Бедром я прикоснулась к нему, его плечо слегка вздрогнуло, Лэн развернулся и подставил тарелку. Его взгляду все же удалось поймать мой, рассеянный и робкий, не смотря на такое показное спокойствие и сосредоточенность. На нас никто не смотрел — я уже успела оценить обстановку. В розах рассматривали какого-то интересного жука и еще даже не расселись по своим местам. Воспользовавшись моментом, плотнее к нему прижалась, почувствовав осторожные пальцы на своей ноге, нежно поднимающиеся… Горячая кастрюля напомнила о себе — надо было налить еще тете Эмме и Джеру.

— Это были не змеи, — сказал брат, — я бы их не испугался, да и не ведут они себя так. Это было похоже на какой-то сгусток щупалец.
— Как у гидры? — звонко вставила я.
За столом всегда что-то обсуждали. В этот раз — новых существ из Чертовой лагуны. В ней постоянно что-то происходило, и о месте этом ходило много легенд. А нам еще в детстве нравилось слушать дедушкины сказки и выискивать там какие-нибудь чудеса. Кое-что мы даже нашли. Но это был секрет, а мы, хоть и выросли, но так и остались немножко авантюристами.

Спор разгорелся нешуточный, но я в него уже не вникала. Июльская духота и горячий суп настолько разморили меня, что я не заметила, как уже сладко потягивалась прямо за столом. Лэн сидел напротив, он внимательно на меня смотрел, есть уже не мог, отставив тарелку в сторону, просто пил молоко. Я тоже взяла в руки стакан. Холодная испарина его стенок приятно щекотала кожу. Не сводя глаз с мужчины, я нежно прикоснулась губами к стеклянному краю, слегка наклонила стакан и язычком лизнула молоко. Лэн резко встал и пошел курить.
Где-то спустя час, я застала его у калитки. Он стоял спиной ко мне. Может быть мне надо было извиниться, я, почему-то подумала, что вполне могла бы вот прямо сейчас подойти к нему и обнять сзади, положив руки на живот а голову прислонить к плечу. Но он внезапно обернулся и сухо бросил:
— Жду тебя в лагуне, не опаздывай.
Это прозвучало как приказ. Да, может быть, он был обижен. Нельзя играть взрослыми мужчинами — правильно говорила мама. Правда, она говорила это не мне, а старшей сестре… Наверное поэтому я не слушала? Ну что ж… в лагуну, так в лагуну.

Этот берег принадлежал только нам. Еще пять лет назад отец купил его у местных чиновников и официально перестал быть браконьером, как объявила здесь всех местных рыбаков новая власть. Можно было пользоваться дарами моря и предъявлять права на любые участки пляжа. Везде были натыканы флажки с номером нашей лицензии. Чужие знали это, да их и не тянуло к зловещей Чертовой лагуне, где нередко пропадали люди, и из моря вылазила всякая нечисть…
Нам же очень нравилась эта особенность наших владений, с удовольствием водили сюда своих гостей.
С удовольствием однажды я привела сюда и Лэна. В общем-то он был вовсе не моим другом, скорее другом отца, его командировочным приятелем.

Я вела себя нагло, я понимала это, но во мне что-то проснулось такое, что невозможно было объяснить. В мальчиках я не видела столько страсти и нежности, такой удивительной сдержанности и внутренней силы.
Молча я вошла в воду, легкая рябь нежно окутывала мои щиколотки. Море поначалу всегда кажется немного холодным, но если входишь постепенно, тело привыкает к его температуре и готово отдаться ему полностью. Как я и думала, Лэн еще даже не разделся — ему нравилось просто сидеть на камне и смотреть на море, вернее на меня в море… Не оборачиваясь — я и так чувствовала его взгляд на себе — продолжая медленно входить в воду, я развязала завязки на купальнике, позволив им легко соскальзнуть вниз… Он мог бы увидеть большее, но я уже была под водой. Резво нырнув, я сделала пару толчков по дну и фонтаном выпрыгнула почти через четыре метра.

Лэн стоял на берегу. У самой кромки, почти на гальке маячил купальник, он подхватил его и сжал в комок.
— Ты не замерзнешь? — в его голосе уже не было той жесткости, что привела меня сюда. Но все та же покровительственная, может быть даже немного властная, струнка прослеживалась. Подплыв поближе, я попробовала его обрызгать, но он понял это и попятился, даже почти отпрыгнул.
— Сейчас накличешь гидру! А ну вылазь! — тон уже был пожестче. Я прищурилась.
— А не боишься?
— После тебя я никого не боюсь. Ты накупалась? — Лэн уже был в нетерпении, чем больше он злился, тем больше в нем просыпалось страсти. Я уже чувствовала кипение его крови, и меня это возбуждало.
— А что если брат прав? И здесь, действительно, были не змеи?

Лэн не слушал, он уже снимал рубашку и растегивал ремень. Но во мне просыпалась давно забытая игра, и ребенок, вроде бы задремавший во мне, вдруг с отчетливой ясностью вырвался на свободу.
— Иди сюда, — уже хрипло приказал мой мужчина, — змея здесь только одна, и это ты.
Я не спешила выходить из воды, да и не приподнималась даже выше груди, меня забавляли его муки. Но Лэн не выдержал и сам вошел в воду, переборов свою к ней нелюбовь и даже отвращение. Я отпрянула назад — мне нужно было подготовиться. Улыбаясь, когда он приблизился, я спросила еще раз:
— А гидры, это вообще кто?
— Да твари какие-то… с семью головами…
— Почему с семью?
— Я почем знаю?
— Да не с семью! — возмутилась я, доставая из воды и пересчитывая все свои пять змеиных голов, — Что за предрассудки?…

— Девушка, вам не холодно?
— Нет
— Но вы ежитесь, как одинокая нимфа в пещере горных троллей.
— Что?
— Ничего, я пошутил… Но вот то, что у вас за спиною — это уже не шутки. Как ничего нет? Там был дракон. Почему исчез? Я убил его своим взглядом. Знаете ли, мы, семивечные эльфы, умеем управлять мыслями уличных драконов. Нет! Не смейтесь!
— Бред…
— Вы не верите? Я понимаю… Ничего удивительного в этом нет — мир слишком занят своей беготней за наживой, никто не замечает, как он прекрасен… Как вы прекрасны… Вот посмотрите на мою ладонь, видите знак звезды? Да вот же… эти линии… У вас не может быть таких же — это говорит о принадлежности только нашему клану. А ну покажите — я не верю.
Точно!
Так может вы моя далекая родственница?
Не знаете?
Надо спросить у Луны. По ней обычно гадают в моих краях. Вон, видите, те крайние пятна справа… если провести от них линию к центру и слегка обвести вон те пятна… вырисовывается голова луназабра, видите?

А вот как раз и подходящий момент

— Зачем он тебе? — спросила Евгения, почти заинтересованно зевая.
Я пожала плечами и, не думая, ответила:
— Пригодится.

По банке ходил Иван, изображая полное равнодушие и ничем не выказывая свое недовольство, обиду или гнев. Казалось. он вообще не замечал, что происходит, и вел себя совершенно обычно, как будто сидение в банке для него самое обычное дело. Пленник почти все время стоял, изредка скучающе курил, смотрел вдаль, естественно — мимо меня, совершенно не обращая внимания на глазеющих любопытных по ту сторону стекла. Мелочь какая-то… мы вовсе не стоим его внимания. Евгения злорадно улыбалась. Я отодвинула от нее банку, одним взглядом дав понять, что на сей раз «это моя добыча» — в ответ получила высунутый язык и спешное отворачивание.
— Влад, я вам хвост отстригу, если ножницы не найдете! — пригрозила я белому смотрителю.
— Во-первых… — деловито и с удовольствием включаясь в беседу, произнес он — и все замерли: перед ушами слушателей тут же пролетели предстоящие длинные разъяснения моей неправоты в построении фразы с путаницей причинно-следственной связи, отвлеченные исторические сводки о том, что такое вообще ножницы, какие они были раньше, и как люди до сих пор не могут понять всей сути этих замечательных штук, и даже не представляют, что у ножниц тоже могут быть какие-то предпочтения — иначе почему они в некоторых руках совсем не режут? — затем цепочкой неслось контробвинение на выдвинутое обвинение в воровстве, жалобы на администрацию, просьба снять с себя полномочия смотрителя, оставление пророгативы хлопать дверью каждый раз во время ухода из Маскарада и блуждания по другим сообществам с целью покарать меня хотя бы словом…
Словом, все это мы непременно собирались тут же услышать, даже уселись поудобнее, Иван тоже присел, снова закурил и даже удостоил Влада своим драгоценным взглядом.
Но смотритель нервно дернул хвостом и продолжил свое «во-первых» после многозначительной паузы еще одной паузой, еще более мнозозначительной, и закончил:
— Вы и сами все знаете, а во-вторых… а во-вторых — и в-первых сойдет! — гордо поднял хвост и удалился.
— Зачем тебе ножницы? — вывела меня из ступора Евгения.
— Дырки сделать, а то задохнется. — Иван опять ни на что не реагировал, даже когда я, самостоятельно найдя ножницы в своем кармане, делала ему вентилляцию.
— Что он там бубнит? — спросила я Женю, искоса наблюдая за пушистым хвостом, торчащим из-под дивана.
— Тебе лучше не знать…
— Ножницы ищет? — радостно предположила я.
— Ага, как же, — Евгения хитро глянула на меня, почесала за ухом и, прищурившись, съехидничала:
— Восхищен твоим искусством собирать что ни попадя и уменьшать до нужных размеров…
— Не хитри! — перебила я подругу, не расскажу, как я его уменьшила, секрет.
— Ой, да больно надо, — обиделась Женя и скучающе полезла обратно на люстру.
Иван сидел все в той же позе, согнув колени, сложив на них локти и периодически закуривая новую сигарету. «Интересно, а чем он займется, когда они закончатся?» — подумала я и поставила банку на окно.
— Посиди пока здесь, — ласково сказала я ему на прощанье и издевательски добавила: не уходи никуда.

Стемнело. Влад сидел у камина, изредка перекладывая то лапу, то хвост поближе к огню, на вид был жутко собой доволен, уже это меня и насторожило.
— О, Натали!
Милое кружево прошелестело ко мне с обалденным ароматом чего-то наивкуснейшего!
— Приветик, а ты тут что-то готовишь, я смотрю? Наверное что-то вкусное? — с надеждой в голосе спросила я. Натали загадочно улыбалась. А на столе… на столе…
На столе стояла банка с солеными огурцами. Вернее мне так думалось — что с солеными. Влад поймал мою мысль и развил ее в
концепцию о том, что привычное видение развивает в нас способность к иллюзии как к возмещению недостающих звеньев в моменты исключения, другими словами — любую банку с огурцами мы воспринимаем как банку именно с селеными огурцами. Впрочем, сейчас не об этом.
Я метнулась к банке. Огурцы действительно пахли как соленые. Натали неправильно поняла меня и попросила подождать до ужина. Но я уже переворачивала банку. разглядывая ее со всех сторон и даже тряся ее в надежде увидеть, вернее не увидеть…
Натали отобрала у меня огурцы, терпеливо уговаривая все-таки подождать.
— Вот не думала, что ты их так любишь…
— Эээ… — не зная как начать, я кое-как нашла слова, — а ты где этту ббанку нашла?
— Да здесь стояла, — беспечно ответила Натали, легким кивком головы указывая на подоконник. У меня округлились глаза. Сначала я посмотрела на нее с ужасом. Но постепенно в мозг пробралось одно пакостное подозрение. Я сощурила глаза и зловеще предположила:
— Аааа… Вот оно что… А ну признавайся: куда его дела?! — Натали испуганно отшатнулась и попросила меня убрать вилку. Но вилка мне была еще нужна — ею же я и загнала ее на шкаф, пока Влад, вдоволь налюбовавшись этой сценой, не вмешался и не сказал:
— Нашли что делить… Давайте лучше огурцы есть. Нет там Ивана.
— А где он?
— Откуда я знаю? — недоуменно ответил он, — может, как и ножницы, у вас в кармане?
На всякий случай я проверила. Но тут со шкафа слезла Натали с кучей вопросов и все-еще-настороженностью, обошла меня за метр и села к столу. По одному ее виду я поняла, что огурчиков мне теперь не достанется… Но подозрение еще не полностью отпустило мою неусыпную бдительность, и я продолжала дуться.
Влад смачно жевал огурец и как-бы мимолетом бросал одну за другой фразы:
— Он сам вылез… мням, мням… через вентилляцию… которую вы украденными собою же ножницами сделали… ммм…
— Как это он вылез? Там высоко было.
— Банку, наверное кто-то уронил, пожав плечами, предположил смотритель.
— Кто уронил? — почти уже кричала я. Натали, поймав мой взгляд, затрясла головой, Влад оставался спокоен, только кончик хвоста едва-едва нервно подергивался.
— Откудава я знаю? И не надо на меня так смотреть! Кто уронил… — ворчал он, — кто-то же и уронил… У нас много чего тут загадочного происходит… вот и ножницы сами собой находятся.
— Вот, злопамятное существо!
— А зачем ты его вообще в банку посадила? И как? — вдруг подала голос засольщица.
— Не помню… скучно было… на спор…
Вдруг качнулась люстра. Мы все подняли глаза вверх. В люстре, почему-то, торчал, как-будто застрявший, сачок, в котором, как в паутине, что-то болталось. Оказалось, что вовсе даже не болталось, а вполне мирно лежало (как в гамаке) и похрапывало, уменьшенное до размеров сачка, безмятежное тело Ивана.
Минутную паузу прервал монотонный голос белого смотрителя:
— А сачки, между прочим, изобрели не для бабочек, как вы все думаете, а для ловли рыбы, а в одна тысяча…………….