Однажды пираты решили покататься с горок. Ледяных было море, поэтому деревянные отмели сразу. Забравшись на первую попавшуюся, пират-Лева скомандовал (он привык командовать, так как считал себя капитаном): «Эта горка НАША!», — гордо окинул взглядом, улыбнулся румяными щечками и сел на ледянки. С визгом: «И-й-ооооооо!» его догнал младший пират-Рома, врезался в него, так как не считал нужным держать дистанцию.

Пираты вообще, если честно, не знают таких слов, как «дистанция», «субординация» и прочая бесполезная шелуха — куда лучше сразу дать под нос или повалить на пол.
В общем плавание проходило отлично — восемь драк, два скандала, триннадцать новых обзывалок, одна разбитая губа и три порванные штанины, две, причем, даже не у пиратов. Но настал черед и настоящих боевых действий. На сей раз командование взял на себя младший капитан: пират-Рома, взобравшись на ледяную снегурочку, узрев своим орлиным глазом горку чуть больше той, что уже изъездили, дал команду брать новое судно на абордаж. С радостным воплем команда пиратов ринулась на ничего еще не подозревающих ротозеев с картонками и ледяными санками.
Маленький, но очень прыткий пират с уверенностью настоящего профи-завоевателя умело растолкал в два раза больше его соперников и не обращая внимания на их возмущение спокойно уселся на орудие своих действий.
Пират-Лева немножко задержался — ему пришлось уступить место розовому комбинезончику в белой пушистой шапочке с интересным помпончиком. Комбинезончик робко опустила ресницы и сильно зарумянилась, она почему-то не желала проходить вперед, прижав к себе санки-ледянки и вообще не понятно что изображая. Пират-Лева умел обращаться с нежным полом, поэтому продолжал упорно стоять, создав, конечно же, очередь за своей спиной. И еще не известно сколько продлилось бы это деликатное происшествие, если бы на помощь брату не пришел его верный товарищ.
Распихав всех, вперед очереди, пират-Рома пробрался к очагу поражения старшего капитана и не долго думая толкнул причину неудачного взятия корабля. Розовый комбинезочик упала в снег и захныкала. Старший пират кинулся драться с младшим пиратом — и в итоге завязалась неуставная драка, привычная, впрочем, и мало чем отличающаяся от всех других.
Домой пираты возвращались сопя носами по обе стороны от пиратской мамы, изредка показывая друг другу языки и корча рожицы.
— Незя девачек абижать! — повторял все время кавалерский пират-Лева.
— Сям тякой! — уверенно отвечал пират-Рома, даже не сомневающийся в своей правде.
Интересно, удастся ли их сейчас накормить супом — вроде должны промяться?

Нацепив кое-как на рога судейскую шапочку, Сатана откашлялся, зыркнул на всех собравшихся красными огоньками глаз и встал зачитать вступительную речь:
— Слушается дело обвиняемых в злодеяниях против человечества, хе-хе-хе… нет, смешные вы, в самом деле, людишки, — судья так искренне засмеялся, что смех подхватили все, включая даже самых мрачных заключенных.

— Кто писал? — громогласно и резко вдруг выкрикнул Сатана, тряся в воздухе свитком с обвинениями. Из тени вышел на полусогнутых, трусливо и очень осторожно пригибая шею, один из чертей: «Йа-а-а-а»
— Сам читай этот бред, — дернулся Сатана и кинул в чертенка свитком. Облезлый худенький черт несмело взял в руки свиток и продолжил зачитывать:
— Обвиняются: Отелло, Печерин, Раскольников, Синяя Борода, Пират Джек Воробей, Пират Черная Борода, Пират…
— Побыстрее! — резко прервал его председатель суда, доставая из под кресла мощный бутылек с мутной жидкостью.
— В общем, вся пиратская шайка, начиная с…
— Не ну что ты… — Опять прервал его судья, уже снимая с головы неудобную шапочку и смачно прикладываясь к пузырю, — Ну вот нельзя побыстрее что ли? Там сколько всего злодеев?
Черт трясясь нервными движениями развернул свиток, упавший до пола.
— Ты что, всех будешь зачитывать? — спросил Сатана, мигнув одним глазом уже почти весело.
— Н-ннеет… — неуверенно ответил черт и покосился в сторону обвиняемых, сидящих кучками в левой части Ада.
— Ну вот то-то же! Читай: «ВСЕ обвиняемые».
— Все обвиняемые обвиняются в преступлениях. Доказательства на лицо.
Черт обернулся к судье, но тот уже был несколько окосевший и скучающе, подперев рукой подбородок, смотрел на всех, почти не слушая судебного пристава.
— К чертям бы всю эту работу -ик! — в запале сказал он и отпил еще из бутылки. Тара тут же волшебным образом снова наполнялась мутной жидкостью — подарок одной из богинь — выпуск марки «Рог изобилия».
На весь Ад снова послышался зловещий хохот главного судьи.
— Да ну вас, вот судишь-судишь вас каждый год… А что толку? Все равно идете и делаете злые дела. Неистребимо зло в человечестве…
Сатана закинул ноги на стол, сев по-ковбойски, закурил дорогую гавайскую сигару, все притихли… Он продолжил:
— А у меня, может быть, сегодня день рождения! А тут вы… Остачертели все!!!
А да ну вас — всем по чарке и по котлам обратно — надоело судить.

Он попытался сначала мирным путем, но я перегородила дорогу — не люблю в своем доме неприятных незнакомцев. Ну и в самом-то деле — почему я должна пускать это крысоподобное существо в дом?

Мужчина и впрямь выглядел крысой: острый длинный нос (нет, не буратино), но, знаете, есть у некоторых такие носы, всюду вот лезут с ними. Я подставила подножку, он понял это, обиженно посмотрел в глаза и не стал проходить, понял — лучше не связываться. Маленькие крысиные глазки, бледный вид, черная шляпа и старое пальто — он мне сразу не понравился. Краны пришел проверять. Убедила его, что у меня нет никаких кранов. Сначала удивился, сделав из своих пуговок большие глаза, потом его подбородок задрожал, а нос задергался. Но, в общем, так он не прошел.
Но на следующий день я нашла его на кухне, эта крыса лазила по моим шкафчикам, нервно выискивая одной ей известное сокровище. Но что можно найти у меня на кухне? Тут бы даже моль сдохла от голода. Так и этот бездарь только чертыхался, открывая один за другим отделения шкафа, не видя меня и даже не оглядываясь чтобы увидеть. Я конечно возмутилась, не побоясь испугать бедного воришку, высказала все, что о нем думаю и вышвырнула за шкирку вон. Как он влез кстати? Я всерьез с тех пор задумалась о своих форточках, раньше никогда не обращала внимания на них. А теперь они для меня существуют. И, видимо, влияют на мою жизнь. Теперь буду закрывать наглухо этих предателей.
Приключения на этом не закончились. Наутро соседская девчонка подошла ко мне с серьезным видом и предупредила о странном типе в сером пальто, шныряющем у нас по подъезду. Шепотом до меня старались донести, что это неспроста… Настюшка, конечно, забавная девчушка, но мне пришлось ее пожурить за чрезмерную бдительность и успокоить — мол, мы, взрослые, сами разберемся.
— Не разберетесь вы! — с досадой в голосе заявила Настя, — вы же ни во что не верите!
— Я верю! — попыталась убедительно соврать я и присела на корточки.
— Тогда слушай, — сказала девочка и рассказала мне свою страшную историю. Она чем-то напоминала давно мне известную сказку, но была приправлена еще и детскими страшилками, что обычно рассказываются в летних лагерях вечером у костра.
И Щелкунчик — это такое жуткое существо, что по ночам ходит по чужим домам и откусывает пальцы с легкостью крокодила, «щелкает как орешки» — говорила Настя, зловеще при этом посверкивая глазками. И эти странные люди в сером и со шляпами — это не просто люди, это другая злодейская группировка. По словам рассказчицы Щелкунчик и Мышиный король — два непримиримых врага, причем для нас, людей, и тот и другой настоящие монстры. Только Щелкунчик всегда один, а у Мышиного есть еще сподручные. Занимаются они большей частью тем, что выискивают своего врага и уничтожают. Каждый год одно и то же.
Ага, но почему же они выбрали мою квартиру? Блин, неужели я поверила? Мотнув хорошенько головой, я все-таки вернула ее на место и спросила у соседки:
— Причем же тут я?
У девочки не было сомнений в голосе и она четка сразу же ответила:
— Ну как же! Это ведь ты, наверное, и есть Его Мари!
— Мари, это та девочка, что спасла Щелкунчика, бросив туфельку в Мышиного короля?
— Да нет же, ты совсем другая Мари! Каждый год она разная. Как и история, которую они разыгрывают. От тебя зависит многое.
Ну во-первых, я только делала вид, что верю семилетней девчонке, не хотелось же ее обижать, а во-вторых, почему бы ей не подыграть. В конце концов это было весело. В чем же состоит миссия нынешней Мари? Мне должны подарить Щелкунчика, этого злобного кусачего деревянного монстра?
— Кто же мне его подарит, звездочка моя? — спросила я Настюшку, — такие игрушки давно не делают у нас.
— Делают-делают! — громко крикнула она, притопнув ножкой, — Васька с первого «бэ» видел его в магазине сувениров.
Поговорив еще немного с Настей, я рассталась с ней, пообещав обязательно быть начеку. И, дождавшись Щелкунчика в подарок, обязательно ей об этом сообщить. Предполагалось перевоспитать вредное создание до того, как его отыщут мышиные.
Никто мне, конечно же, такую игрушку не подарил. Да и вообще мне давно уже никто ничего не дарит. И общаются-то со мною, пожалуй, только дети, да собаки. Потому как одиночество слишком прочным кольцом оцепило мне все выходы к людям, и те уже и сами ко мне не тянутся, разве что всякие крысы…
И я бы забыла про эту историю, если бы не не тот самый магазин сувениров. Игрушка стояла прямо в витрине, я не могла пройти мимо. Как вкопанная, остановилась и долго глядела на его зубы, они мне показались огромными. Глаза тоже не понравились, как будто вся печаль мира слила в них свои остатки. Неужели эта тварь еще и кусается? — подумала я и звякнула входной дверью. Предновогодняя шелуха проехалась по моему носу, я не люблю всю эту елочную мишуру, да и саму елку никогда не наряжаю, поэтому жутко раздражают магазинные украшательства, натыканные на все имеющиеся выступы и гвозди.
Зачем мне этот монстр? — да, я задавала себе этот вопрос, неся домой завернутого в целлофан Щелкунчика, именно такого, каким он мне и представлялся по сказке — деревянного, окрашенного прямо по дереву, с искусственными локонами и огромной пастью для грецких орехов. Я оправдывалась: меня распалила история Насти; можно бросить Щелкунчика в того серого, что шарился у меня на кухне; поставить в угол как пережиток прошлого, почти как я; зажечь свечи и встретить Новый год вместе с ним; ну или… просто напросто подарить его Насте, она, кажется, знает, как его перевоспитать и защитить от Мышиного короля. А я? Какая из меня Мари… одинокое чванливое создание…
Дома я его, конечно же, распаковала, попробовала расколоть орешек, но то ли механизм был неудачным, то ли Щелкунчик и правда оказался вредным. Была еще версия моей несостоятельности, но под Новый год не хотелось портить себе еще больше настроения, и поэтому мысль эту отогнали первые две, и правильно, я думаю…
Но вот стоило мне только отвернуться, как… храмс — что-то щелкнуло. И следом еще раз: хрек…
Я обернулась — за столом сидел блондин с хитрым прищуром и… грыз мои орехи, с успехом кстати грыз, ни одного зуба не сломал. В шоке я села на табуретку и уставилась на него. Грызун не смутился. Везет вообще моей кухне: все так неожиданно в ней появляются, даже разрешения не спрашивают. И этот, видимо, решил, что все так и надо: дом, кухня, орехи, я напротив…
Ну конечно же я возмутилась. Откуда? Зачем? Каким образом? Ему, правда, вопросы мои не понравились, сказал, что это он вообще-то хотел их задать мне. Видите ли, это я его купила и принесла в дом. Щелкунчик? — радостно догадалась я, и полезла в аптечку за валерьянкой.
— Ой, — театрально выдало существо, — опять одно и то же… когда наконец… да и орехи эти ваши… ну надоело все, в самом деле сколько можно?!
В дверь вовремя постучали. Машинально сняв с ноги тапок, я открыла дверь и влепила им прямо по морде Мышиному королю. Попала. Тот не понял порыва и, почему-то, упал. За спиной кто-то смеялся, но мне его, похоже, еще только предстояло перевоспитывать….

Сначала его швырнули в чулан — за какую-то провинность на кухне. Но в чулане висел окорок, прямо у лестницы на чердак, поэтому, когда открылась дверь — пришлось изображать, что капитан лезет на чердак… по своим делам конечно же…
Оттуда по водосточной трубе котслеем капитан Влад съехал прямо в (сами вы «канаву») — в русло реки Смывка. Важно нырнув в стоящий с только что постиранным бельем (от слова белое) тазик — отважный моряк рванул прямо к морю, пересекая визжащие улицы, не ожидавшие корабельного нашествия в руслах своих стоков.
В настоящей реке было еще интереснее. И не какой это не канал — настоящая — Мяусипи! Легкое вибрирование аллюминиевого судна, хорошо пружинистое бельевое дно, легко впитывающее когти бесстрашного рулевого радостно ложилось на душу и вторило победному мяуканию!
Потом была Коломбелла (эта история не интересная — соплятина — не для настоящих котомужиков! — опустим))
Хотя она очень хорошо смотрелась в своем белом платье на берегу ручья с шваброй в руке и злыми глазами… Подумаешь белье… Жалко что ли?
И ее имя на тазике — это все не для романтики, как вы все подумали — а от привычки все подписывать — бюрократка!!!
Еще много было приключений: вливание в команду рыбаков в лодке, первый занюх бутылочной пробки, первая рыбка, первый шлепок в воду — за рыбку, первая встреча с бобром, совместное строительство плота, по привычке опять назвали Коломбеллой!
И торжественное возвращение домой верхом на ослике Иа.
Но это уже другая история.

— Что ты чувствуешь?
— Страх, — честно созналась я, но голос звучал как-то странно, я не узнавала себя, будто кто-то отвечает за меня и говорит не то, что нужно.

Но завязанные глаза, руки впереди на запястьях и ноги… похоже — к ножкам жесткого стула. Я была в опасности и неизвестности — я это понимала. Еще я понимала безвыходность, но еще не до конца верила, что ничего хорошего сейчас не произойдет.
— О чем ты думаешь? — продолжал все тот же монотонно-холодный голос. Он сидел напротив — я это чувствовала, не очень близко, примерно в полуметре от моего лица.
— О тебе, — сказала я, немного подумав.
— Тебе интересно: кто я, и что мне надо?
— Нет, с чего бы это, — вдруг съязвила я, — связанной, черт знает где… мне просто нравится думать о ком-то, кто сидит рядом и задает… (я чуть не сказала: «глупые»)
— Глупые вопросы, — закончил он за меня, встал и чуть отошел.
Ожидание и молчание затянулись, или мне просто казалось, что минуты растягивались в целые часы. Не заметила, как ко мне подступила эта предательская дрожь. По всему телу бегали мурашки, будто судорога страха овладевала мною постепенно и бесповоротно.
Он снова подошел, по звуку я поняла, что присел рядышком на такой же стул.
— Знаешь, зачем ты здесь?
— Думаю, ты садист, и тебе нравится мучить людей, — не знаю, зачем я это говорила, возможно я играла с огнем, но от меня требовали четких ответов, и я отвечала машинально, стараясь не выдавать дрожи хотя бы в голосе.
— Ты боишься?
— Должна? — вымучила я из себя улыбку. Пока же ничего не делают…
— Должна, — подтвердил он и снова замолчал.
— Сначала нужно подавить психически? — вдруг выдал мой непослушный язык. Но я решила играть до конца, раз уж разрешили говорить. Мне не ответили. Слышно было, только как слегка скрипнул стул напротив, как-будто на нем поудобнее усаживались.
— Истерика? Должна быть истерика? — не унималась я, понимая, что почти уже близка к ней.
— Я смотрю, ты разговорилась. Тебе весело?
Странно, но в его голосе не слышалось агрессии. Я подумала, что, может быть, он играет. Или что-то проверяет. Но что? Неизвестность толкала на новые подвиги.
— Как знать… Может ты веселый человек, — сказала я, почти смеясь, — и ждешь от меня именно шуток. Но… я как-то не в форме сегодня…
— Почему — очень даже в форме! — резко перебил меня он, — продолжай.
— Ты странный садист… Заставлять веселиться, балансируя между срывом и яростью… Что тебе это даст?
Задавая ему вопросы, я вдруг вспомнила слова одного психолога о том, что маньяка нужно попробовать разговорить… Вот, что было дальше в этом совете, я не помнила, а зря — сейчас бы пригодилось…
— Интересно, — послышался голос.
— Интересно наблюдать за моим страхом и желанием во что бы то ни стало выпутаться?
— И это тоже.
Я замолчала, не нашла, что ответить. Вспомнила одну инсталляцию немецкого художника — кадры через проектор на стене с девушкой, пытающейся распутать руки у себя за спиной. Минут десять этой тягомотины под заунывную немецкую песенку и под конец почти катарсис в виде развязанных пут… Нет, чувствую, здесь дело похлеще.
— Что замолчала? Уже не весело?
— Я теперь тоже наблюдаю, — сказала я наобум, понимая, что терять все равно уже нечего.
— В смысле? — почувствовала я удивление в его голосе.
— Ну… — надо было срочно что-то придумать, и я придумала, что ответить, — мне тоже интересно, как ты реагируешь на… на мое веселье.
Он засмеялся.
— Вот. Тебе тоже теперь весело.
Я не знаю, что было дальше, спас ли меня мой язык или его интерес к моему страху. Было ли это все злой глупой шуткой, или все-таки произошло потом самое страшное, что можно придумать… Не знаю, да и откуда мне знать, я же так и не придумала окончание всей этой бредятины)))

Он вытащил меня на улицу. Плохо помню — зачем, алкоголь так крепко ударил в голову, что любое объяснение или его отсутствие вызывало только одобрительную реакцию. Конечно.
— А что мы тут делаем? — вдруг, замерзнув, спросила я.

Приобнимая меня, а я чувствовала его тепло, он сказал, что мы дышим… или учимся дышать — я не запомнила, но что-то в этом духе. Тогда я со всей еще имеющейся силой вдохнула в себя морозный воздух и замерла в ожидании того, что должно было быть. Холод проник глубоко внутрь, заставив задрожать и всю оболочку. Спутник это почувствовал, обнял еще сильнее. И на щеке отчетливо я ощутила его влажные губы.
— Зачем? — попыталась я удивиться.
— Ты научилась дышать. Попробуй теперь научиться жить.
— А я не умею?
Я повернулась к его глазам. Мне нравился этот незнакомец, что-то не просто тянуло — толкало к нему. И даже сопротивляться этому было бессмысленно.
— Что-то не то… — успела я заметить, когда мы приблизились к двери. Зеленая, она не напоминала мою, дверь вообще не была похожа ни на одну из мне знакомых. Что это?
— Что это за дом? — попыталась я еще вернуть сознание на место, но ледяной туман отбросил все мысли прочь, кто-то бережно втолкнул в пространство без ветра и без света.
— Это твой мир?
Я разглядывала странные звезды, рядами уложенные на потолке, четвертая в правом ряду мигала синим. Может, это светофор? — мелькнула мысль.
— Осторожнее! — это снова был его голос. Я его редко различала в гаме своих беспорядочных вопросов, но это «осторожнее» заставило задуматься. Может в этом есть какой-то смысл?
Ступенька. Да, я почти упала. Если бы не он.
А туман становился все ближе и ближе, он выползал из коридора, весь второй этаж был им наполнен.
Я когда-то видела такое — тогда был пожар, и дым расходился по всему подъезду, было тяжело дышать и гарь проникала в ноздри, давя своим отвратительным запахом. Я принюхалась: дым?
— Нет, — сказал он, внося меня через проем и ногой поддевая закрывающуюся на защелку дверь.
— Ты здесь живешь?
Было темно, но я понимала, где я… и почему…
Не понимал только он. Незнакомец все еще думал, что это я потерявшийся бездомный котенок, плохо соображающий в какую ловушку он угодил…
Оставив меня одну в комнате, хозяин молниеносно исчез. Беспечно с его стороны. «Бездомный котенок» встрепенулся, резко мотнув головой, ловким движением спрыгнул с кровати и затаился в углу, приняв выжидательную настороженную позу.
Несколько минут тень в проеме двери стояла в нерешительности, потом, все-таки разглядев меня в темноте, смело шагнула вперед…
Зверю всегда нравилось нападать именно так, неожиданно, когда жертва была готова совсем к другому контакту, и не успевала почувствовать даже малейшего подвоха с моей стороны. А зубы успевали перекусить артерию в несколько секунд почти без сопротивления, судорога начинала действовать даже быстрее, чем запоздалые попытки спасти свою жизнь.
Жизнь…
Зря он сказал мне, что я не умею жить. Я умею. Но не могу.
Меня давно уже нет.
Только чужие дома и чужой алкоголь еще создают видимость того, что я как-то влияю на эту реальность.
Комната отчетливо пахла кровью. Я обошла ее всю, трогая на ощупь чужой внутренний мир, еще недавно знавший, что значит жить, дышать… Чужой мир, ставший на этот час моим.
— Ну и бардак же здесь… Хоть бы прибрался
напоследок

Меня разбудила горничная. Сначала думала возмутиться — не ее это дело, до скольки мне спать, но потом вспомнила, что сама об этом просила. Лиза (или Рита? — впрочем, неважно) подошла к окну, отдернула шторы и едва приоткрыла окно, впуская в комнату уличный шум и холод.
— В два тридцать будем проезжать улицу Ренессанса, но если хотите попасть в парикмахерскую, лучше выйти на Романовской, это на двадцать минут раньше.

Честно? Мне не хотелось никуда, абсолютная разбитось и пофигизм сделали свое дело — я наконец-то самозабвенно спала! И этот сон грозился длиться вечность, если бы… не одна маленькая загвоздка — работа.
Открытое окно манило к себе ярким солнечным потоком, едва преломленным полупрозрачным тюлем. Погрузив пальцы в нежную ткань, я слегка приоткрыла для себя улицу. Она ничем особенно не отличалась от всех остальных во всех тех городах, что приходилось посетить. Сплошные провода, железо и соломенные блоки. В этой части Хроссии соломенные дома выглядели даже немного желчнее, чем у в Центрограде. Местные крыши покрывались не картоном, а пластиком, наверное из-за дождей, сильно уж острыми иногда бывают хрустальные капли — рвут крыши в хлам просто.
Мимо проехала какая-то каракатица. 21 первый век будто, сплошное старье. Наверное еще и на бензине… Ну да что я еще хочу от провинции-то?
Ладно, надо было собираться — коллегиат по открытию нового музея одну меня ждать не будет, еще решат что-нибудь без меня, потом отчитывайся перед начальством.
То же придумали — строить в этом захолустье Музей Будущего. С настоящим бы сначала разобрались.
Пока собирала разбросанную по полу одежду, думала, может не ходить никуда? Так спать хочется…Одежду пришлось на ходу сортировать на свою и того мальчика-стриптизера, что прихватила вчера из бара… (где он кстати? а… вон, кажется, его нога торчит из-под кровати… хорошо вчера погуляли))…
Подходя к креслу с ворохом белья, вдруг, резким толчком снизу свалилась в это же кресло, хорошо — не на костяную спинку, ушиблась бы. Но что это такое за шутки? Обещали самую лучшую гостиницу, спокойную так сказать…
— Что за дела? — крикнула я горничной, выскакивая из номера в полупрозрачной короткой рубашке. Из проема напротив торчал сосед иностранец, на мой вопрос и он не ответил — таращился на ноги. Обидевшись, я вернулась в номер и наскоро со злостью собралась, одевшись намеренно нагло. Но на выходе все-же передумала и одела юбку, но короткую.
Спустившись по лестнице зигзагом (по два пролета вниз и одному вверх) и добравшись, наконец, до круглой двери в виде лохмотьев пещеры, я выскочила на улицу. Круглая брусчатка, как назло, не попала под мои каблуки, и они тут же увязли в размокшей осенней жиже. Что вот за черт сегодня творится?!
Ну я им покажу как строить музеи… Щас я им выдам свой проектик…
Гостиница позади меня прощально просигналила «Славянку» и отъехала дальше по маршруту огромной 30-этажной улиткой. Где-то слева ее спирали должно быть еще сладко спал тот мальчик… Глеб? Егор? … не помню, как-то так в общем…

Этот день уже повторяется много раз. Ошалев от визга впивающейся в мозг сирены, я резко вскакиваю с постели и, наскоро надев брюки и рубашку, несусь по лестнице вниз. Я тороплюсь. Я всегда куда-то спешу. Но направление каждый раз меняется. Стрелка-ориентир показывает в этот раз налево — и я мчусь по светлому, постепенно расширяющемуся, коридору, вливаясь в общий поток таких же спешащих. Мы не должны опоздать.
«Мы индивидуальности» — это написано на стене, поэтому каждому предназначена его дверь. Я смотрю на экран своего браслета: «КПР-455» — моя дверь. Никто не знает, что означают эти буквы и эти цифры, но это и не нужно знать индивидуальностям. Главное отыскать свою…

Мне сегодня к врачу, поэтому из кабинета должны выпустить ровно в 18.55. Я прощаюсь с Верой. «Вы сегодня удивительно точны» — шепчу я ей на ушко, поправляя спиралевидные антеннки. «Не-о-по-зда-йте» — отвечает мне металлическая девушка, засасывая ручными вентиляторами все карточки с моего стола. Я люблю свою работу! Я люблю свою жизнь! Я люблю тебя, Вера!
Почти на пределе возможного счастья я выскакиваю на улицу, я почти здоров, осталось лишь последнее занятие у доктора Времени.
Но скоро, скоро весь мир узнает, а главное узнает ОН, всеобщий друг и всем брат, что болезнь побеждена, что я здоров! И счастлив.

— Что вы помните? — спросил меня экран в левом углу стены. Обручи на запястьях сжались еще сильнее. Я понял, что память слабеет с каждым усилием все дальше и дальше. Все ненужное уходит от меня, переходит закатным видением за горизонт моих мыслей, тело мое становится мягким и податливым тугим ремням, отчего почти перестает чувствовать сдавленность, я почти сливаюсь с креслом, чувствуя его основу в себе. И вопрос… Мне лишь нужно ответить на вопрос: помню ли я? … помню ли…

… в них было такое странное облако. Голубое — нет! Белое, почти белое. Таких уже не бывает. Да и откуда мне знать, какие были, я-то никогда не видел ничего, кроме серого. Но белое, белое облако плыло в ее глазах как маленький одинокий кораблик. Он был беспечным, я это понял как-то странно тогда, как-будто видел эти корабли раньше… Но он плыл по безмятежной лазурной глади и дышал свободным ветром.
Пока голос во мне резко и холодно не сказал: «Изъять!»

Одно из последний моих заданий.
— Я помню, как мы накрыли «волонтеров книги», как эти странные создания прятали запрещенные предметы у себя под куртками или пытались спешно закопать их в землю того же подвала… как я взял одну из книг…. с девушкой на обложке и этими удивительными глазами…
— Лечение не идет вам на пользу. Нужно пройти дополнительный курс, — сказал боковой монитор, — пиксели памяти до сих пор светятся синим. Не хотите ли пройти серо-терапию заново?

Я дорисовал на стене море. Помнишь, ты сказала, что, я никогда его не закончу? Я поднапрягся. В конце концов, я вспомнил, как там было хорошо, и мы с тобой ни о чем не думали — просто жили, радовались солнцу, улыбались ему, подставляя лица и ладони. Ты тогда тоже рисовала… и почти никогда не злилась.

Да, я все понимаю: жизнь с художником, вечные проблемы, несовершенный быт и запах краски… Ты вольна менять свою жизнь, как угодно, я лишь только обуза. Прости.
Вчера ты впервые за три месяца написала мне. Ты знаешь, я будто очнулся. Нет, не то чтобы твой уход остался для меня незамеченным — я очень скучаю — нет, просто я вдруг понял насколько странно течет время.

Все эти долгие месяцы жары и духоты я изнывал от тоски, то теряя надежду, то вновь ее обретая (даже не знаю, что тяжелее). Мне казалось: время разрывает меня на куски, медленно убивая меня, обезвоживая пустотой и тишиной. Я ненавидел каждый будущий день, зная, что он не принесет мне ничего нового. Смена стиля, попытка писать в новом жанре и покупка новых красок не принесли должного результата — я не написал ни одной картины. Ты права — вдохновение мой бог, но молиться ему бесполезно, он суровый и своенравный.

А вчера… Вчера ты впервые прервала тишину. Ты спросила: «Как прошло лето?» Что мне было ответить тебе? … я промолчал.
А утром проснулся и услышал шум волн — это плескалось не написанное мной море напротив кровати. Я почувствовал это. И в следующий миг спрыгнул с кровати и достал палитру.

Я писал весь день, не останавливаясь. Наорал в трубку на Андрюху, чтоб не лез, когда я работаю, и на какого-то агента. Мне нельзя было останавливаться. По памяти я изобразил все, что с нами было: острую гальку, впивающуюся в голые ступни, белую пену, ласкающую и мурлыкающую, синий горизонт, дразнящий своей двухмерностью и нежные блики зеленой волны, вздымающейся и раскачивающей, словно в колыбели.
Ты бы удивилась, увидев эту стену. Помнишь идею расписать все комнаты нашими любимыми местами? Я не знаю, что будет дальше, будут ли слева от дивана еще и горы с источником, как я хотел, или процесс затянется еще на несколько лет. Но море, знай, море я, все-таки нарисовал.

И именно в этот последний день лета я как раз и почувтвовал, что оно такое… лето!
Ты только вспомни, вспомни и ответь: можно ли его вернуть?

Я помню, как ужасно хотелось спать: веки смыкались, к изголовью медленно подбирался сон и сладостная расслабленность постепенно овладевала всем телом. Ослепительной белизны брюки в проеме двери. Он присел на корточки, разглядывая мою засыпающую мордашку. Моргнув пару раз, я попыталась закрыть глаза и не думать о нем, но Стас все сидел… я это чувствовала, и его взгляд на себе… нерешимость приблизиться и невозможность уйти…Он еще несколько раз возвращался, избалованный ребенок, мужчина, привыкший побеждать, садясь рядом, гладил мои волосы, шептал: «Ма-ша, мааашенька…». Почему так сильно к нему тянуло? Азарт оказаться игрушкой или доказать, что ломать их плохо? Стас снова дернулся, ушел. «Сомневающийся» — улыбалась я сама себе уже в полудреме.

Вернулся: «Пошли в ванную!» — «С ума что-ли сошёл?» Пытаюсь вырваться. Хочу спать! Да наплевать мне вообще на него, выискался тут… Но я уже в ванной. Дверь закрыта. Хныкая, сползаю по стене: «Нет!» «Ну почему? Никто не услышит, все спят»…
«Нет!» — Злится, чувствую это, хватается за ремень, я — за живот: «О-ой!»
«Маша! Что с тобой, маленькая? Да что же с тобой? Болит что-то?»
«Да, живот……………….открой дверь»

Кухня. Ни одного шкафчика. Раковина, забитая разовыми кружками, грязная занавеска, прожженная сигаретами, стол, два стула. Стас сидит в полной прострации: «Ты странная, ты знаешь об этом?»
Стою у окна…
Как легко быть чьим-то капризом… как трудно им не быть…
«Иди ко мне» — Осторожно прикасаюсь к его плечу, сажусь на колени, смотрю в глаза… чувствую, как отступает одиночество… как мир крепко смыкается вокруг нас, слепляя в один комок ручной глины. Власть и слабость перед нею — что еще нужно? Сама целую его, неистово, с дрожью…
Вдруг эта безбашенная идея: «Ты на моего бывшего похож!» — Обалденно таращится на меня, слегка отстраняя: «Вот те на! Ты поэтому…?» —
«Нет», — «Опять это нет…»

Он снова в проеме. Белые брюки. Прислонившись к дверному косяку, опять смотрит на то, как я беспомощно пытаюсь заснуть… Эта дурацкая череда начинает бесить. Встаю, начинаю распинывать Риту: «Пошли домой, утро уже почти, я маме обещала от тебя пораньше вернуться. Не бубни, вставай. Дурацкая эта ваша вечеринка… все равно я здесь спать не могу…»

Стас просто смотрел. Я поняла, что больше не увижу его, он тоже.
Ритка по дороге долго ворчала, что встали так рано и все переспрашивала: было ли у меня что-то с ним. Нет. «Как это нет? Вы же…» — «Нет» …нет… да и зачем… я же понимала, что это всего лишь каприз, маленький такой каприз на одну случайную ночь…