Я касаюсь пальцами пены, застывшей давно-давно у берега, не принёсшего счастья. Я слышу давно угасшие всхлипы омертвевшего моря, как-будто оно еще шумит в моем сердце. Я помню… Я все, конечно же, помню…Как маленькой девочкой, жаждущей жить и открывать для себя этот загадочный мир, я была приведена сюда для иного… Судьба повелевала исполнять ее волю, слышать ее ушами, видеть ее глазами и говорить от ее имени. Отныне я должна была готовиться стать жрицей Богини Зари.

Легко ли усмирить рвущийся на волю поток? Когда хочется вырваться из цепких объятий чьих-то наставлений и с разбегу нырнуть в бушующее сознание волн. «Я — это тоже море, только мое еще маленькое» — думала я, окунаясь в холодную воду и заплывая все дальше и дальше.

Жрица Мари-О стояла на берегу и терпеливо ждала, чтобы меня отчитать. Она не жалела, что ей досталась такая нерадивая ученица, только с грустью какой-то смотрела на меня иногда, как-будто и мою судьбу видела. «И ты научишься, — говорила она, — видеть жизни и возможности их исправить. Это как узор, сплетаемый из разных растений: пересадишь одно из них — сплетется другой узор.»
«И как их пересаживать?» спрашивала я.
«Научись видеть людей и говорить не с ними, а им»

Первое, что увидела я в чаше созвездий, когда научилась смотреть — разрушенный храм. Белые, шершавые обломки, раскинутые будто руками великана, разбитые колонны и затопленные капители… Мари-О прикрыла руками мои глаза. «Так будет, учись понимать». «Я видела еще одну статую, — сказала я ей, — очень похожую на тебя…» Жрица молчала. Я чувствовала, что во мне рождается сила, но она не спешила наделять меня необходимым спокойствием и безмятежностью.

Предчувствие не обмануло, на долину надвигались не просто тяжелые тучи, это был настоящий ураган жесточайшей звериной мощи. Люди, объявившие себя богами, но уподобляющие животным, кровавой пастью своих полчищ прокладывали путь к великой горе. Вольфьерки стремились свергнуть давнего врага своего Ночного Бога — нашу Клерри — Богиню Зари.
Но жрицы богини были неуязвимы с момента посвящения, их не брала никакая сила. Король знал об этом. Но, стремясь отомстить хоть как-то богине в лице ее жрицы, он уничтожал ее народ с отчаянной жестокостью, не жалея никого.

Мари-О ничем не могла помочь своим людям, от жалости к ним и безысходности, она взмолилась своей богине. И в то утро, лишь только первый луч вынырнул из глубин морского царства, на город опустился странный туман. Он окутал собою каждую частичку больного мира, и как только рассеялся — в небо взлетело множество белых птиц, а на земле осталось еще большее количество черных камней. Все замерло, боль растворилась, искалеченные души, те, что могли — вернулись на землю, остальные выбрали ветер и волны.

Я пожелала вернуться, мне нужно было увидеть жрицу. Но у разрушенного храма я не нашла никого, только застывшую пену у самых его ступенек. Море будто замерло в вечном своем мгновении. Но на вершине холма стояла какая-то белая статуя. Я поднялась туда. Это была она — моя Мари-О, ставшая белым камнем, застывшая над осиротевшим, но спасенным городом. На щеке ее была слеза — последнее, что успела дать людям их покровительница.

Со злости я бросила этот мир. Мне не хотелось повторять судьбу погибшей наставницы и быть причиной гибели людей. Я не хотела больше служить ни своей богине, ни каким-либо другим богам. Мой путь отныне лежал не к тому, чего от меня ждали, а, наоборот — от судьбы. Я убегала от нее. Мне не нужно было знать больше того, что видели глаза и слышали уши, порой вообще ничего не хотелось воспринимать, просто жить и радоваться тому, что свободна от всего и всех.

Но, странное дело, встречая на своем пути разных людей, я не видела их судеб (этот дар меня покинул с уходом из святилища), но я видела их глубину. Каждый из них казался глубоким колодцем, на первый взгляд даже бездонным. Но и дно удавалось разглядеть — достаточно было быть внимательным к каждому и стараться понять даже то, что противоречит моим принципам. Каждый из нас словно дерево: кто-то шумит заплетающимися, как косы, ветвями и листьями, кто-то тянется к высокому небу, цепляясь корнями за скользкий рассыпающийся утес… Все было сложено в узор. И судьбы каждого и все вместе.

Так однажды я и поняла, что не живу для себя, как мне казалось по-началу. Мою жизнь заполняют другие, такие же витиеватые, переплетенные между собою узоры всевозможных растений, оплетающих и меня своими сетями. Невозможно жить с людьми только ради себя самой.

Жизнь из скитаний превратилась в нечто похожее в большое путешествие лианы, скользящей меж зарослей дивного леса. Я училась лечить души не только светлые и болезненные, но и черные, или… по крайней мере я к этому стремилась. Отдавать себя людям каждой частичкой — вот что стало моим предназначением.

Так и получилось, что убегая от судьбы, я к ней же и возвращалась. Но для этого, все же, нужен был уход, разочарование и возможность осознания, что возвращение необходимо. А судьбы, судьбы я так и не стала угадывать, но зато научилась их изменять усилием воли самих людей.

И вот я снова стаю у разрушенного храма, около белой статуи со слезой и вечно бурлящим в моем сознании морем… Я вернулась, вернулась, чтобы понять, что я не просто исполнитель божественной воли, я сама воля, ее живительная энергия и исцеляющая сила.

Художниками наших героев можно было назвать с большой натяжкой. Из них, пожалуй, только Илюха мог еще как-то претендовать на это звание — среди всех его многочисленных учеб и подработок, один год был честно потрачен на художку, чем он отчаянно гордился и козырял в кругу профанных дружков. Высокий и невозможно худой, как наверное и подобает творческой личности, Илюха отращивал грязного цвета патли и пытался отрастить в тон им еще и бородку. Впрочем, не о ней речь.

— Вы слышали про швейцарку? — спросил он, втискиваясь с пивом на скрипучий диван. Вася даже не пошевелился. В его бороде застряла шелуха от семечек, а с экрана алые губы почти обнимали холодный микрофон.
— Ну кто так свет ставит! — возмущался местный гений видеосъемки, по его пузику прокатилась волна негодования, — Ну, слышали, ну и че? — как-бы ответил он другу.
— Это та, что дом пленкой запаковала? — спросил админ Тоха, открывая свою жертву пивному богу.
— Делать бабе нечего.
— Да ты че, это ж какой креатив! Концептуализация утилизации… Обернуть весь барак, приготовленный под снос полиэтиленом, это ж почти как консервация деградации.
— Слуш, кончай тут умничать! Не понимаю я этих идейных, ей же ничего с этого не будет. Даже за билеты бабла не срубит. Приедут все, пощелкают на камеры, а цыганва потом все по кусочкам растащит, да и бульдозер долго ждать не будет: автостоянку вроде строить собираются.
— Да, что бабы в искусстве понимают! Вот взять бы так устроить в халявной квартире хеппенинг: пить, есть, гулять, засирать потихоньку всяким хламом — в общем не контролировать ситуацию, просто жить в ней и посетителей принимать за деньги.
— И ведь пойдут же! Любит народ современное искусство. И фотографировать будут. Вот только, Илюха, отдашь ли ты нам свою квартиру под это дело?
— А че сразу я? Тут надо у начальства выбивать — как никак Центральный ДК.
— Кто тебе даст?
— А вот надо идею разработать. Главное дело в идее…

Квартиру талантливым ребятам, естественно, никто не дал. Но идея довела до истерических слез замдира по научной работе, и он разрешил им взять один из боксов для БИЕННАЛЕ. Всю неделю художники оклеивали три стены старыми обоями, прожигали и отклеивали их края, шкрябая пол, художественно ломая мебель, разбивая посуду и разбрасывая мусор. К открытию пришлось еще и напиться. Ну вот здесь уже парни оторвались на всю катушку. Инсталляция с названием «ХЕППИ-н-ВИНг» не просто собрала приз зрительских симпатий, но и притянула к себе, как магнитом, всех доверчивых иностранцев. Особенно удался номер «хождения по мукам», когда по полу была рассыпана мука и авторы, ходя по ней босиком, изображали на лицах такую пронзительную боль, что зрители в ужасе перешептывались: «У них что там, стекло?».
Почти в диониссийском экстазе, главный идейник обмакнул палец в муку и, подполз к зрителям — те, разом отшатнулись, но самые воодушевленные остались, у них горели глаза — перед ними было живое искусство. Илюха в этот момент зловеще простонал:
— Ктооооо желаааает прикоснуться к искуууусссствуууу? — и протянул к посвещаемым палец с мукой.

Голландцы были в восторге от русского искусства. Вот те уже не поскупились выделить нашим умельцам и квартиру, и денег на творческие расходы. Так ребята поехали в гастрольный тур по Европе, чуть не спились, но стойко вынесли свою миссию, до конца верные идее видеть искусство во всем, даже в повседневной жизни простого человека. Иногда трезвея, Илюха даже делился своими концепциями с деятелями вымирающего заграничного искусства.
И все бы хорошо, если бы не Васина печень и… случай в Праге, когда к ним попытался присоединиться один из чешских свободных художников. Поначалу, друзья даже с радостью приняли в свой союз иностранного мастера. Он и в самом деле был мастер выпить, подраться и покричать что-то на своем языке. Что он там кричал в окно, парням было как-то все равно, но когда этот самый Ден, измазавшись кетчупом, полез на подоконник, расправляя «крылья», ребята сообразили, чем все это может закончиться. Снять чудом успели — почти за уши втаскивали обратно в квартиру, но за непринятие идеи каждый получил по носу.
Позже выяснилось, что в городе действует целое подпольное объединение свободных художников, психов, как их называет местная непонимающая полиция. Попытка самоубийства — это еще цветочки на их практике, некоторые, особо гениальные, пытаются свою идею донести до большего числа зрителей путем непосредственного привлечения их в художественное действо. Но мало кто понимает, что краской в творчестве может быть как кетчуп, так и кровь, или что огонь — это самый настоящий катарсис в жизни любой личности.
В общем, троица наша протрезвела как-то неожиданно для себя. Говорят, даже вернулась в Россию и зажила своей обычной кочевой рабочей жизнью.

Оттого ли, что я все отчетливее ощущала его приближение, тревога постепенно переходила в обреченность? Видимо, страх в этот раз решил схалтурить на самосохранении и выдал авансом только злую иронию над тем, что очередь моя подошла и пора, наконец, расплачиваться. Шагов ни сзади, ни сбоку не было слышно, впрочем, слух мог и обмануть, но… Я чувствовала его тепло… Он был совсем рядом, может быть даже в двух шагах. Уверенно и плавно приближаясь, этот некто не делал резких движений, но его плечи почти коснулись моих, и горячее дыхание обожгло шею.

«Вот оно!» — подумала я и странным делом успокоилась. Когда ты чего-то долго и напряженно ждешь, при его появлении набрасывается такая усталость и… может даже облегчение. Не знаю, что именно было тогда, но воля будто угасла, волна сокрушающей власти накрыла меня с головой, тепло незнакомца обволакивало и успокаивало. Он легонько толкнул меня в лифт, и мы повернулись друг к другу лицом.
«Так вот ты какое… мое возмездие,,,» — подумала я, разглядывая узкое красивое лицо с темными глазами. Глаза вовсе не кололись, но в них чувствовалась какая-то ирония. Тяжелый пронизывающий взгляд будто сканировал мысли, замедлившие свой бег на минуту поездки под пристальным взглядом. Я все ждала, что он вытащит нож, зажмет мне горло, заломит за спину руки или сунет что-нибудь под нос, но двери лифта выкинули в привычную реальность, и стены родного этажа почти довели до квартиры.

«Что это было? Может быть паранойя? В связи с последними событиями, немудрено принять за бандита любого из прохожих. Ключ в замке как всегда заело, только сейчас это было еще и до жути болезненно: железо впивалось в пальцы, нервные движения доламывали замок.
— Дай, я, — послышалось где-то над ухом, и ловкая рука накрыла мою вместе с ключом. Поворот — чуть вверх, и еще один. Тремя плавными движениями моя проблема была решена, а я снова впала в ступор. Наверное надо было удивиться, но я не успела — все тот же незнакомец впихнул меня в квартиру и быстро запер дверь, за собой. Самое время для паники. «Какие у нас там телефоны? — судорожно промелькнуло в голове, — или может быть еще не поздно закричать?». Незваный гость не шевелился, как будто чего-то ждал. Я не знала, как на это реагировать — вроде не нападает… спросить, что ему надо? … но в горле ком… пятясь, я наткнулась на стену и на мгновение застыла.

Вдруг за дверью начало что-то происходить: крики, рев, звон стекла и топот. Похоже на драку. У соседей часто такое бывает, соседка потом вся в синяках ходит. Мне еще повезло, что рядом не стояла, а то бы зашибли. На этом мысли резко остановились и уперлись в пристальный взгляд незнакомца.
— Кто вы? — наконец выдал мой язык.
— Друг, — улыбнулся он, и попросил стакан воды.

Я еще какое-то время раздумывала над тем, стоит ли оставлять его в коридоре, и правда ли он «друг», но гость беззвучно засмеялся и мягко повторил свою просьбу. Все еще неуверенная в том, что поступаю правильно, я все же нашла на кухне стакан, налила воды и вернулась в прихожую. Его не было… Со злости я чуть не разбила стакан о стену. Бросившись в комнату свою, затем — родителей, зал, ванную — я никого там не нашла. Недоуменно потаращившись на входную дверь, снова обежала все комнаты, заглянув в шкафы и под кровати. Нигде никого. Но он мог и бесшумно открыть дверь. Мог ведь? — спрашивала я сама себя. Но, зная наш замок… Размышления прервал звонок родителей. На пороге стояла взволнованная мать и пыталась что-то сказать. Отец бережно ввел ее в квартиру и вкратце бросил мне через плечо, что «на лестничной кого-то грохнули». Да, действительно «грохнули», убедилась я, осторожно высовывая из-за двери свой любопытный нос. Но, слава Богу, это был не Он… Почему-то в этот момент я испугалась именно за незнакомца, назвавшегося «другом».

Спустя два дня.
— У тебя что? — выпалила Юлька в трубку. Я внутренне сжалась и ответила, что «пока ничего».
— Значит, скоро будет, — констатировала подруга и посоветовала быть настороже. Я хотела было спросить, считается ли «возмездием» несостоявшееся происшествие, но передумала, — Юлька была сильно возбуждена и не стала бы даже слушать. Она ждала от меня трагедии, чего-нибудь такого, что произошло и с другими.

Месяц назад девчонки позвали меня на гадание. Я обычно не хожу на такие мероприятия, но в тот день намечалась еще и домашняя пицца, а я к ней всегда была неравнодушна. В общем, постебавшись немного над их «шабашем», в веселом и благодушном настроении я тоже подсела в общий круг, выставила вперед руки и закрыла глаза. Девчонки что-то пели. Эта игра мне не нравилась, поэтому я только улыбалась и старалась не смеяться.

Потом они что-то кидали на расчерченную большую карту в виде звезды, будто переставляли фишки, читали странные надписи и держались довольно строго — с такими серьезными лицами, что я просто не выдержала и сбежала раньше, чем должна была закончиться эта дурацкая месса.
Чудеса начались через день, когда выяснилось, что Маринка неправильно произнесла одно из заклинаний. Оказалось, вызывая какие-то там блага для себя, девчонки напортачили и вызвали тем самым возмездие. Это слово «возмездие» Юлька произносила таким зловещим тоном, что вся его тяжесть заставила вздрогнуть даже меня. А я сначала не верила во все это, успокаивала их, как могла, и даже, когда чередой у каждой пошли несчастья, пыталась спустить их на землю и заставить забыть всю эту историю. Но смерть бабушки у одной, сбитая собака у другой, сломанная рука у третьей и ограбленная квартира четвертой нагнетали панику на оставшихся. Юлька была предпоследней…

Сознание мое сдалось только когда я нашла ее окровавленную на лестнице. Держа ее голову, я шептала: «Только держись, держись, Юлька, щас приедет скорая… все будет хорошо»…
В тот день я поняла, что «моя очередь» все таки не выдумки подруг, и она, действительно, наступит. Нет, я не стала верить их картам, звездам и числам, я поверила скорее реальности — слишком серьезной в исполнении она мне показалось.

— Дурацкие ваши боги, «мстители» и «защитники», я ни в кого не верю! — кричала я в трубку. Но Юлька почти рыдала:
— Ты еще можешь что-то исправить, а вдруг у тебя случится что-то еще более серьезное?
— Ну и пусть, — со злостью проговорила я, — поделом мне будет. Не хотела же идти…
Читать какие-то заклинания, чертить на бумаге странные знаки, зажигать снова эти свечи мне ну никак не хотелось! Не проще ли подождать и получить свое? — думала я и, почему-то, все время вспоминала того незнакомца в подъезде. Связан ли он с этой игрой?

Утро обрушилось на меня резким вскриком — за кончик ножки кто-то легонько ущипнул. Я подпрыгнула. Почувствовав чье-то присутствие, прижала к груди скомканное одеяло и выпалила:
— Кто здесь?
Ответа не последовало, но глаза, быстро привыкнув к полумраку, уже разглядели сидящего напротив гостя. Это был он. Его улыбка, глаза, непринужденная поза не вызывали беспокойства — скорее удивление.

Отвечать на вопросы: как он проникнул сюда и зачем, незнакомец не посчитал нужным, он вообще как-то бесцеремонно себя вел: вертел в руках мой старый дневник, гладил ногой мирно спящего кота и доедал мои любимые монпасье. Я хотела возмутиться, но не успела, — мужчина встал, бросил в меня халатик и пригласил на кухню. Что я должна была делать, когда на моей кухне орудует незнакомый человек? — Быстро одевшись, я добралась до своей сумочки в прихожей и уже было собралась набрать номер милиции, как почувствовала обалденный аромат кофе. Держа на весу телефон, я осторожно заглянула на кухню. Мужчина уже выключал газ, снимая с него дымящуюся турку. Я следила за ним как зачарованная. Взглядом он указал мне на место за столом. Но, не смотря на то, что это выглядело как приказ, я все же разрешила себя накормить завтраком с этим чудесным кофе.

Гость продолжал вести себя по-хозяйски. Он залез под плиту, что-то стал даже подкручивать в кранах. Я испугалась — не хватало мне еще взрыва. Но, обозвав меня «дурой» он оттолкнул от себя и попросил не мешаться.
— Хорошенькое дело! — возмущалась я, — сейчас все взлетим на воздух…
— Теперь не взлетим, — перебил он меня, вставая с пола, — я все исправил. А так бы… дня через два точно…
Я открыла рот. Но тут сзади послышался голос матери, я обернулась к ней.
— Тань, ты что это так рано?
Следом заглянувший отец радостно вскрикнул:
— Ну надо же! Наша дочь кофе, наконец-то, правильно сварила!
— Я… я… — не нашла я слов и снова повернулась к…
Но, кроме меня и родителей, на кухне уже никого не было.

Я так до сих пор и не узнала, что это было, и как к этому относиться. Спасло ли меня неверие в неинтересующую меня игру, в которую я все-таки играла… или это все только чистая случайность и совпадения?… Но, человек… этот незнакомец — он еще несколько раз помогал мне подобным образом, пока не исчез вовсе — так, что и следа даже не оставил… Лишь его тепло я до сих пор ощущаю на своем плече и шее… и верю, что он где-то рядом…

Обрывок из письма самой себе))

Объясняю: нет никакого тебя! Нет, и быть не может.
Есть только Я, повторяй! Я, есть только Я, Я, Яаааа…
Ну вот тупенькая ты все-таки…Сколько раз можно уже одно и то же растолковывать? — Эгоцентризм не религия и тем более не философия, это образ жизни, понимание себя в этом мире. Пафосно? — ничего, потерпим, главное вжиться в идею, а дальше вернемся к привычной самоиронии, помогающей не обращать внимания на собственные недостатки, или попросту забить на них.
Так вот, милая, что я тут подумала на днях. Если есть Я как идея, то почему бы его не обозначить конкретным именем? Моим конечно же. Но только не просто Наташкой, а как-нибудь понаучнее — Наташиризм наверное… Или Натуссирийство, Наташкернизм, ну или как-то так… Не суть важно, начнем с Наташизма.
Концепцию расписывать не буду, просто объясню как этим пользоваться, пока меня нет. Ты же, как всегда, ударишься опять в гуманизм и начнешь любить выдуманное тобой общество, где только взяла… (обрывается)

— Нет, вы это видели?! Женьк, глянь-ка на этих аболдуев… Ну? Ничего не напоминает?
Женька прищурилась, едва заметно улыбнувшись, покачала головой и обняла меня за плечи.
— Так и есть, Голубка, так и есть… А они вообще везде и все одинаковые…

— Хочешь сказать: пора смириться и расслабиться?
— Пора, пора, моя милая, — сказала она и добавила, — пойдем, тяпнем что-ли? … а то что-то совсем в горле пересохло.
— И то верно, надо оправдывать название своего курса.
Приобнявшись, мы с подружкой спустились в сырой трюм, отыскали нужный бочонок, кое-как доперли его до каюты и начали думать, как вскрыть. Тем временем на палубе продолжали разгораться страсти: бакланы-самцы выделывались друг перед другом, хвастаясь мощными клювами, широкими крыльями и цепкими когтями. Скромно в стороне сидели две миниатюрные чаечки, с любопытством поглядывая на соревнующихся красавцев. Снизу еще было слышно что-то похожее на победоностный крик.
— Это все происки Влада, — возмущалась я, безуспешно пытаясь откупорить затычку у вожделенного бочонка, — вот ведь вредина!
— Ага, — подбодрила Женя, — нашла кого просить собирать тебя в дорогу…
— А я и не просила, — пыхтя парировала я.
— Отойди, — скомандовала утонченная женщина, обнажая внушительную на вид сабельку, — откуда ж тогда ром?
— Я… это… эспррр… экспо… тьфу ты! Экс-про-при-и-ро-ва-ла, — с трудом произнесла я, с надеждой наблюдая за Женькиными манипуляциями с саблей.
Сковырнуть не удалось ни ножиком, ни старым гвоздем, ни моей шпилькой, ни ножницами, ни даже пилочкой для ногтей. Тогда мы решили, что с другой посудиной повезет больше. Но не тут-то было. Устав таскать в каюту эти вредные бочонки, мы плавно переместились в алко-трюм, как я его сразу обозвала. Ни одна из бочек не хотела открываться. Обозлившись вконец, мы даже попытались разбить одну из дур о старый якорь, но дерево оказалось крепче металла.
— Заколдованные что ли? — предположила я.
— Не, тут хитрость какая-то… Влад просто так ничего не отдает…
Женька, конечно, мудрая ба… тьфу ты — женщина, но тут я ей снова напомнила, что ром ворованный.
— Тем более! — воскликнула она, — не спроста это…

Три месяца на «Пиранье» прошли как в аду. Клады надоело выкапывать, трюм уже ломился от серебра (золото Женька не любит, поэтому брали только серебро) и камешков всяких, рабы наскучили, половину продали, абордажи задолбали — что завоевывать, если все сдаются без бою? Только увидят флаг с нашими черными перечеркнутыми сердечками, сразу в плен сдаются… скучно… У меня даже кольт заржавел от такой хандрятины….
Но самое отвратительное не это… А то, что с самого начала нам не везло с ромом… Бочонки так и не открылись. Да, как назло, по пути ни один кабачок не открыл нам дверей. А, попытавшись взять беспредельников штурмом, нарвались на такое нытье с их стороны и мольбы о пощаде, что опять тошно стало… А в подвалах не нашлось ни вина, ни пива. Как будто кто предупредил их. Или слава о пиратках впереди идет? …ничего не понимаю…
Но, в общем, вот так… Хлебнули мы по полной… вернее — вообще не хлебнули…
— Я, знаю: это все Иван виноват, — злобно проговорила я, выходя из очередной «пустой» таверны.
— Виноват, конечно, — подтвердила напарница, — только в чем?
— Как в чем? Он же выкупил права на названия всех моих опусов. Этот вот назвал: «Пираньи. Пьяный бросок».
— Аааааа…. — многозначительно произнесла Женька, — вот почему мы так и не доплыли до Атлантиды…
— Да плевать на Атлантиду, успеется еще… а вот от обезвоживания вполне реально загнуться…
— А почему тогда… — вдруг решила докапаться до истины Женя, но я ее перебила:
— Почему-почему… это что-то вроде антиспама.
— Как это?
— Это когда нарочно ставят запрет на какое-нибудь действо — и фиг ты потом его осуществишь…
Женька сверкнула глазками, гневно сдвинула брови и чуть ли не прорычала:
— Это что же получается — за «пьянство» теперь во всех портах банить будут?
— Аха, да цензор это просто в рассказ не пропустит.
— А Иван тут тогда причем?
— Не знаю еще. Но точно «причем». И Влад тоже. Он же у нас мастер на всякие интер-штучки — подкрутил, видимо, что-то в клаве корабля, она теперь и не напишет про (вырезано цензурой) даже если мы (тоже вырезано цензурой), потому что он (а это уж тем более вырезано цензурой). Так в общем…
— Ну ладно Влад, — продолжала недоумевать подруга, — он хотя бы за нравственность радеет, но вот Иван-то зачем издевается?
— Наивная, да они ж оба все и придумали, еще там, на Марсе. Сидят сейчас, потешаются.
Женя вдруг хорошо задумалась, мысль мелькнула прямо на лбу, сползла к уголкам губ и остановилась в зловещей, очень зловещей улыбке…
— Слуш, Голубка, а много у них там еще «побочного продукта» осталось? А? А может вернемся?
— От, верно говоришь, мы им еще покажем!
— Покажем!

Я люблю смотреть из окна, проезжая город.
Но стекло пылится, забрызгивается грязью, и, если оно не омывается дождем, то возникает желание самой его протереть.
Но с той стороны это невозможно — нужно выйти не на своей остановке.
Да и будет ли ждать автобус, пока я исполню свою прихоть, не оставит ли меня не известно где и не известно с чем?..
А на своей остановке не имеет смысла протирать окно, оно уже для другого.
Это место уже будет кем-то занято, и не мне решать, каким там должен быть обзор.

Желание же увидеть все без грязи, потеков и пыли не иссякает, оно плавно трансформируется в стремление сделать хоть что-нибудь.
Может быть есть смысл исправить это со своей стороны?

Я дышу на стекло, прикасаюсь пальцами к искусственному туману, растираю мягкими движениями, ощущая мокрый холод его безразличия.
Я уверена, что делаю что-то, хоть и вижу, что ничего не меняется…

И ведь есть удивительно легкое решение, чудовищное по своей сути и безошибочное по реализации —
Разбить!

Не будет преграды — я увижу все таким, как оно есть, пусть с болью, кровью, расцарапанная осколками и выброшенная из автобуса теми, кому все равно в чем ехать, лишь бы там было тепло и стеклянно…

Но кто же поверит, что я его разобью?
Нет, конечно…
Привычка к этой пыли, возможно, еще надолго продлит мой маршрут, который все тянется и тянется вдоль набережной, которую я почти уже не вижу…

«Ей всегда чуточку чего-то не хватало или казалось не достаточно полным, не насыщенным, до конца не использованным и не раскрытым. Весь мир будто жадничал, не давал насладиться всеми своими проявлениями и ни разу в полной мере не вознаграждал ее терпение и настойчивость. Может быть она не умела бороться? Или цели ставила слишком недостижимые? В общем, и на эти вопросы ответов тоже не было.»
— Вот я бы на ее месте расслабилась и плюнула на собственные амбиции, довольствовалась бы малым.
— Это вы сейчас так говорите, потому что сравниваете и дистанцируетесь от собственной проекции.
— С чего вы взяли, что это я? Почему я всегда должна писать про себя? Может, наконец-то это кто-то совсем отличный от меня.
— Так не бывает… у вас по крайней мере.
В пору бы обидеться, но я не обиделась. Собеседник бурчал в своем привычном режиме, а я привыкла к его жужжанию настолько, что даже и мысли не было сомневаться в его существовании. Будильник съехал чуть влево, когда я приподняла книгу, вытаскивая из-под нее исчерканный гелиевой ручкой листок.
— Осторожнее! — возмутился он, хватаясь лапкой за краешек книги, — развели тут бардак, понимаешь, ходить невозможно.
— Вы бы лучше на полке постояли спокойно и не мешали работать.
— Разве это работа — писать целыми днями. Вот мои бывшие хоз…
— Да-да-да, помню, — перебила я его, — завод, вкалывали, огородничали, дома прибирались, собаку выгуливали…
На последнем слове пришлось скосить глаза на Рыжика — бедняга приподнял ухо и едва слышно заскулил… неужели про него вспомнили? Будильник уже готовился к новой ехидной реплике по поводу «дормоеда» и моей халатности, но я его опередила:
— Сами выгуливайте, у вас и времени поболе.
Железный аж звякнул от негодования, ошеломленный такой дерзостью, весь затрясся и выдал мне всю тираду накопленной за три года обиды. Я не вслушивалась, снова углубилась в роман, зачеркивая и переделывая схему сюжета, подыскивая нужные слова и представляя себе новую героиню.

«Когда живешь в мире, непонятном другим, понимая, что это какой-то особенный мир, о котором никто не знает и даже не верит, рано или поздно возникает ощущение одиночества. Но не того, которое все боятся и избегают, считая настоящей бедой и может быть даже злом, а того, что делает твою жизнь комфортной, создавая вокруг своеобразный кокон из причудливых фантазий, наслоений сказки и фантастики, мир, в котором так хорошо и уютно, в котором есть все. Все, чего нет в реальном…»
Он уже молчал, просто сидел рядом и вчитывался в буковки на светящемся мониторе. Кнопочка, похожая на колокольчик, слегка подрагивала, стрелки раскачивались из стороны в сторону — Будильник никогда не заботился о настоящем времени, его интересовали только отдельные моменты, которые он измерял мельчайшими единицами и сравнивал, будто рекорды.
— Ну вот и писали бы сказки, что вас все время в шизоидный сюр тянет?
— Сказки это и есть сюр.
— Ээээ, не скажите. Сказка сразу выдает свою нереальность, а к сюру еще приглядываться надо. Не всегда написанный бред бредом и является, в вашем случае особенно.
— Хотите сказать, что описывая свои фантазии, я могу скатиться в реализм?
— Даааа, — довольно протянул мой оппонент, — представляете, существуют люди еще более углубленные в свою шизофрению! А можете представить, что кроме вас вообще существуют люди?
— Да ладно, не так уж и долго я здесь сижу, книга только начата.
— Ага, а я уже не просто живу здесь, но живу уже три года, портя вам нервы и вмешиваясь в это так называемое творчество.
«Прибить его что ли?» — вдруг подумалось мне. Я теряю мысль из-за него, не могу продолжить, все время сбиваюсь. Надо запихать его повыше в шкаф, пусть оттуда критикует, а я продолжу.

«Она любила свое одиночество. Убегая от шумной толпы, пряталась в библиотеке. Там был один маленький закуток, почти незаметный даже для самих работников. И не обязательно было только читать или рассматривать картинки — можно было мечтать и играть придуманными образами, записывая их ходы и сопоставляя между собою. Вырисовывались истории длинною в целые судьбы, заполненные приключениями, переживаниями и необычными событиями.»
Да что же он так шумит-то? Приоткрыв дверцу шкафа, я едва-едва успела подставить руки, как в них упал обессиленный от борьбы будильничек. Стало жалко, поставила его на стол, но извиняться не стала, не смотря на покровительственное разрешение немедленно попросить у него прощения. Я на чем-то остановилась, вспомнить бы… Но!
— Это еще что такое? Совсем обнаглели? — налетела я на будильник, вставший ножками на клавиатуру и загородившему мой текст.
— А вот так! — объявили мне, демонстративно поворачиваясь всем корпусом и упираясь лапками в бока, — хватит писать всякую ерунду. Нет его, и быть не может. Это все ваши выдумки.
— Кого нет?
— Его.
— Кого его? — повысила я голос, чувствуя, что теряю терпение.
— Одиночества.
— Как так нету… — я уже было собиралась схватить упирающегося надоеду и вернуть обратно в шкаф, а то может и куда подальше, как он вдруг посмотрел в меня своими рисованными глазками так, что невольно защемило сердце. Спросил:
— Ведь если оно есть, то нет меня, правда? — Я задумалась, взяла его на руки. Молча поднесла к светильнику, наблюдая за тем, как он шевелил лапками, моргал ресничками и дрожал поднятыми вверх стрелками. Мне не верилось в то, что он ненастоящий, что его не существует, что это всего лишь болезнь, моя болезнь… Как-то дико представить себе, что моего мира все-таки нет и не может быть.
— Одиночество, — продолжал будильник, — это когда совсем никого и ничего… А у тебя все есть… но только здесь, не там…

Почти никакого постороннего шума — одни птицы, колыхание веток на ветру и тихая вибрация вентилятора в углу палаты, окна которой выходят, скорей всего, в прибольничный парк, возможно кленовый, мне казалось так во всяком случае, я даже представляла себе эти красивые благородные деревья, как их молодые листья создают легкий шорох раннего лета, такого долгожданного и еще вполне свежего для того, чтобы вкусить всю его прелесть и не устать еще от духоты и пекла, а пока, улавливаемый моим воспаленным сознанием, легкий шум успокаивал и укачивал — будто на ветвях, когда туман ненадолго отступал, давая свободу ярко-белому свету, входящему своим ослепительным потоком в мою и без того хрупкую оболочку на таком же ослепительно белом пространстве свежих простыней… хотелось только пить, это-то и наводило на мысль о том, что я еще жива…

— Доктор, я рада вас видеть! Нет-нет, правда, мне как-то уютно рядом с вами, я чувствую — вы меня понимаете и знаете, как помочь.
Уставший пожилой врач, имени которого я не помнила, положил мне на лоб свою большую пухлую ладонь, слегка наклонил голову, внимательно посмотрел в глаза и улыбнулся.
— Как вы себя чувствуете? — его редкая бородка немного подрагивала, когда он говорил, добрые глаза на сей раз были очень серьезны, они жалели меня, но, при этом, в них читалась небольшая обеспокоенность. Я ответила, что мне хорошо, и почти ничего не чувствую.
— Мы, видимо, очень рано вас выписали, — доктор задумался, под прикрытыми веками промелькнуло какое-то сомнение, — расскажите, что случилось.
— Я не знаю, мне трудно вспомнить… Этот яркий свет заполняет все мое сознание, кажется, он вытеснил из груди все возможные страхи, а мысли… не знаю, что осталось от них. Мне просто хорошо сегодня, надеюсь, это не от лекарств?
— Нет, конечно, — поспешно успокоил врач, сегодня вам не давали ничего из сильно действующих. Мы сначала вас обследуем. Но, все-таки, хотелось бы узнать, что происходит. В прошлую среду вас выписали из больницы после небольшой терапии нервного расстройства. Что произошло после этого? Вы попытались покончить с собой?
— Нееет… Ну что вы! Я бы никогда на это не пошла — я не вижу смысла в смерти. То, что происходит со мной уже более пяти лет и жизнью-то сложно назвать, зачем переходить еще один рубеж, когда и здесь чувствуешь себя мертвой…
— Ну это мы с вами уже обсуждали, — мягко перебил меня доктор, — вроде даже нашли причину, по которой вполне можем считать себя живыми.
— Собирание моментов действительности?
Доктор листал в руках мою карту, тонкую, почти не исписанную, заведенную несколько недель назад — случай казался ему легким, но сейчас его что-то беспокоило. Мое возвращение оказалось неожиданным.
— Что за «моменты действительности»? Мы с вами об этом еще не говорили.
— Да? Тогда, возможно, не с вами… Понимаете, чтобы что-то зафиксировать, например, факт собственного существования, необходимо собрать хотя бы несколько серьезных причин его вызывающих.
— Да, кажется, понимаю вас: вы выискиваете какие-то острые моменты в вашей жизни, вырывающие из потока вялотекущего и повседневного бытия?
— Это нечто большее — не просто случаи, а зацепки, крючки, за которые можно зацепиться, не проваливаясь опять в неживое состояние.
— И вы нашли такие зацепки? Можете их перечислить?
— Конечно они есть. О потери близкого человека вы уже слышали, еще в прошлый раз. Случай из детства, где я столкнулась со страхом смерти, я вам уже рассказывала. Колодец, в который я чуть не провалилась… А знаете, вот тогда я впервые и поняла, что даже не задумываюсь о том, что живу, пренебрегая этой возможностью и неосторожно ее используя.
— Да помню, что еще?
— Таких моментов на самом деле много.
— Что же вас мучает тогда? Вы же понимаете, что ваше расстройство временное, и мысли о смерти пройдут, как только недавнее горе вытеснится чем-то новым в вашей жизни, возможно даже светлым и, будем надеяться — радостным.
— Да нет же, если это болезнь, то больна я ею уже давно…
— Может быть, но самоубийство просто так не происходит, должен быть какой-то толчок, побуждение к нему.
— Я не самоубийца. Хотя… вам наверное интересно, что я делала на повороте реки ранним утром…
— Вас спасли чудом. А мне, как лечащему врачу, просто необходимо знать, зачем вы нырнули с набережной в таком опасном месте.
— «Пристань самоубийц» — так его у нас, кажется, называют? Хорошо, я расскажу вам, что происходит.
Вы никогда не задумывались, почему людей так тянет смотреть на всякие несчастные случаи? Авария на дороге, явно кто-то разбившийся — там должна быть лужа крови, ужасающее зрелище, вызывающее резкую боль и сочувствие. Но сколько зевак собирается вокруг! Зачем? Помочь в этом случае могут только несколько: один — сотовым телефоном, другой — оказанием первой помощи, если она еще нужна… Но людям интересно, они смотрят… А что заставляло их в прошлые века ходить на публичные казни, лицезреть чужие муки и ужас уходящего?
Желание, неосознанная тяга прикоснуться к самому страшному, понять его, понять себя в нем — разве это возможно одним только сопереживанием? Разве не нужно для этого самому попытаться прочувствовать страх перехода или балансирования на границе? Вот и мне интересно было… Просто, обычный интерес. На «пристани самоубийц» однажды на моих глазах погиб друг моего детства, это был не суицид, Славка хотел переплыть опасное место, чтобы что-то кому-то доказать…
Тогда был страх не увидеть его, отчаяние и боль, но почему это произошло, я так и не поняла. Мое сознание не может вместить в себя момент исчезновения. А я хочу понять, в чем суть этого поступка, толкающего на собственный риск, на проверку своих жизненных возможностей в борьбе со случайностью. Меня тянет к этой границе… не побывав на ней, я вряд ли узнаю, что такое «есть жизнь» и «нет жизни»…
— Понятно, значит вас толкнул на это всего лишь интерес? — Доктор что-то черкнул в свои листки — по ходу дела, случай оказался, все же, для него вполне обычным… По его резким скорым движениям, поспешно отодвинутому стулу я поняла, что мой диагноз уже поставлен, пронумерован и зафиксирован в соответствующем документе среди других таких же бестолковых попыток что-то понять… или что-то проверить…

Не стоит наверное рассказывать бабушке о змее в колодце, достаточно будет соломы в волосах. Мысли кучкой сбивались в одно сплошное тревожное переживание очередной бабушкиной ругани. Кого ж еще ругать, как не Сашку!
— Ал-лек-сан-дра! Алллександра!!! — настойчиво уже кричала на улице бабушка. Нужно было нестись сломя голову, иначе спросит, почему так медленно иду. Осторожно высовывая голову из-за двери летней кухни, спрашиваю, в чем я опять провинилась. Бабушка улыбается:
— Счас узнаем… А что спрашиваешь? Может, я просто зову, письмо от матери принесла… А ты чево эт там прячешься? А ну-ка иди сюда!
Разоблачение неминуемо грозило облечься в новую ссору. Я сжалась и мысленно приготовилась к куче оправданий: братья позвали — куча сена — играли в войнушки — еще колодец старый — змея внизу — страшно — прыжки со стогов — не я первая — кто ж виноват, что коса только у меня — поздно заметила — пыталась сама отмыть — вода в бане холодная — ничего не получается…
Поток мыслей прервало бабушкино «ай-яй-яй».
— Что ж ты ко мне не пришла — вычесала бы все на сухую! — укоризненно пожурила бабушка, миновав ожидаемые гром и молнию.
Пронесло, кажись, но мокрая голова с торчащими, как у ежика, соломинками, и правда, выглядела смешно.
— Ну погоди, Александра! Подарю я тебе на свадьбу твой сарафан, что в пять лет в полоски изодрала, с забора слезая! — угроза эта настолько стала привычной, что воспринималась скорее как прибаутка, чем настоящее обещание. А сарафан я так и не увидела… правда ли в полоски… наверное правда)))

редисловие Коломбины к рассказу Влада

Влад всегда посылал сообщения необычным способом. Голуби уже давно вышли из моды, интернет он считал бесовской штукой, а из подаренного компьютера сделал полезные (по его выражению) вещи для дома: в системник установил морозильную камеру, клаву приспособил для заточки своих когтей, мышку в качестве назидательного чучела подвесил в чулане, куда сам почти не заглядывал — мышей боится, а монитор вечерами разжигает как камин. В общем, как-то общаться надо, поэтому изобретательность Влада получила здесь поооолнейшую свободу!

Вчера он прислал мне сообщение в виде воздушного змея. Вернее, я так его сначала приняла — в окно влетело что-то на веревочке, оказалась майка на бельевой веревке. Внизу стоял Влад, размахивал пояснительной рукой, указывая на майку: мол, прочти, че смотришь! Я прочла: на белой (когда-то) майке красным маркером коряво было написано: «Запустили Маскарад, Коломбина, щас все разбегутся — будете ходить по сообществам, пленных собирать. А я никого не пущу! И вообще закрою сооб…» Далее надпись обрывалась — не хватило майки, но гневность продолжительного тона чувствовалась очень явно. И что за Маскарад? — подумала тогда я, — О чем это Влад?…

Три дня назад он присылал мне послание в носочке через Санта Клауса. Кто сказал: что только зимой водятся? И не у нас… Вы это Владу объясните — я не рискнула, и Санте тоже ничего не сказала, просто молча взяла носочек, даже не спросив, кто адресант, итак понятно. Носочек кстати грязный прислал… Там были какие-то рецепты на мелких бумажках с обязательным везде предисловием: «Вот не умеете вы, Коломбина, плов готовить!…», или: «Кто так кашу варит? Вот рецепт:…», или: «Не умеете варить борщь — лучше не беритесь!» Далее следовал подробный рецепт.

А сегодня утром нашла в своей кроссовке вот такое странное послание. Написано оно было на моем любимом шелковом шарфике каким-то ужасно едким на цвет фломастером из серии — фиг отмоешь… Расшифровать кое-как удалось. Хотя не уверена до конца, что все правильно перевела.
По ходу дела обрывок из истории о дракончиках. Когда-то Влад рассказывал мне о них. Кое-что я даже сама слышала в лесу, но, оказывается, есть и продолжение. Вот, кстати начало — http://blogs.mail.ru/mail/aleksandrina_81/1CE2DD5C36306687.html
Выкладываю в сеть, можете почитать, но советую поторопиться — рыбак сегодня пораньше придет, старухе новая ванна нужна.

Рассказ Влада

Почти детская картинка. Ночь. Звёзды с огромной Луной на чистом небе. Речка, трава, холм.
На нём две пушистые, хвостатые фигуры неопределённой формы, уставившиеся на эту самую Луну.
Одна поменьше. Меньшая спрашивает брата:
— А почему вот Луна и больше и белее сонышка, а не такое голячее и освещает не так ялко?
Второй, что повыше, задумчиво и важно так:
— Нууу .. так ведь ночь, темно. Днём большого светила и не нужно — и так светло и тепло, а ночью видишь,даже большая Луна вместе со звёздами не справляется.

В отдалении по полю бежал волк. У него куча дел. Недавно появились волчата, а он сегодня ещё им ничего не добыл. Зайцы стали наглыми и не хотели ловиться. Тут он заметил этих двоих на холме и замер как вкопанный с поднятой лапой, боясь пошевелиться.
— Смотли, волк, давай его…
— Нет. Хватит. . Мы и так по твоей милости здесь. Мама заметит, так нам всыпет…
Не вздумай и смотреть на него. Нет, ну это… вот ну скажи мне… на кой ты укусил единорога за рог, чё не знал какие они мстительные и вредные?
— А Фенька с Оранжеваго лога хвасталась, что каталась на нём, и сказала, что мне слабо его укусить…
— Фенька твоя… лан, давай думать, как нам выбираться. Щас эт хрен нас опять найдёт. Достал уже! И куда нам опять?
— А давай маме скажем, и она…
— Не ну ты хоть и маленький, но всё равно думать надо. Потом мы с тобой полгода дома сидеть будем. Со своей Фенькой тока в школе будешь встречаться. Этого хочешь?
— Нет, не хочу… Феня холошая, плосто она…
— Ну вот блин, появился…

Посреди поля с грохотом и спецэффектами из дешёвого кино и тучей пыли, не понять откуда взявшейся, появился единорог. Что то вроде пони (врут легенды и фильмы) кургузый, плотный конеобразный зверь раскраски типа хаки в яблоках, чуть повыше сенбернара, но со злобным мстительным взглядом, совершенно несвойственным другу человека. Зато рог торчал и правда длиннющий, острый, блестящий, как рында, надраенная перед праздником, прям изо лба, на треть собственной длинны лошадки. Резко и внимательно оглядевшись по сторонам, любитель девственниц некоторое время колебался между выбором: То ли волк в паре сотни метров, то ли дракончики, которые сидели вызывающе на холме, но в километре.
Поборов свою злобную натуру и взрыв копытом землю, всё таки ринулся к обидчику по направлению к холму.

Волк плюнул на всё. Пригнувшись на полусогнутых лапах как кошка (Вот токо никому! А то он всем потом…) постепенно увеличивая скорость (Если б можно было засечь, порш удавился б от зависти), он рванул по направлению к лесу на горизонте быстро, как никогда в жизни, и исчез, растворился, сытый чудесами и приключениями… и чего пожрать волчатам так и осталось…лан, без меня им…

— Так, пошли. Думаю Океания нам подойдёт. Этот «пегас» особо там не порезвится.
Вспыхнувшее окно забрало две пушистые фигурки и исчезло.
Единорог увлеченно продолжавший набирать скорость, в предчувствии — как он воткнёт свой рог в обидчика, наконец, заметил, что цель пропала. Нееее… ну… опять?! Он гоняется за этими мелкими (справедливости ради, самый меньший из братьев способен одной лапой в лепёшку… но им запрещенно это делать, редкий вид) и опять скрылись…
В запале оглядывается в поисках того волка, хоть кого то… блин, и тот смылся…