— У меня фетыле! — хвастался Коська. показывая отросшие маленькие башенки у себя во рту. Еще бы ему не опережать нас — живет же у самого болота. С тех пор как на наш город легла лепешка огромной железной коровы, превратив почти все в болото, с близлежащими селами стало твориться что-то неладное. У нас постоянно что-то отваливалось или росло как-то не так…
Кожа постепенно из естественной зеленой перекрашивалась в какой-то непонятный оттенок — между желтым и светло-бежевым. У кого-то она даже становилась прозрачной — так, что видно было, как на руках множество ручейков сливаются в маленькие речушки, а те соединяются в большие реки.
Первыми отпадать стали шипы и колючки. С большим разочарованием я расстался со своей главной гордостью — перепончатым шипом на затылке. Он был очень полезен в драке, а теперь я даже спиной к сопернику повернуться не могу — нечем «прикрыться». Небо послало нам столько уродств, причем, оно странным образом делает нас удивительно похожими друг на друга: верхние бралы, отпадая или наоборот — отрастая до двух, становятся исключительно пятикрючковыми. Сами крючи уже без длинных царапал — тоже не удобно в драках. Ходил тоже стало у всех по две. Немного непривычно, но приходится как-то адаптироваться.

Вчера на смотрилках у сестры начали расти маленькие черные усики, вот кто теперь эту, страшилищу, замуж возьмет?
А недавно еще и во рту что-то появляться стало — в виде снежных камешков. У меня вырос один. Я попробовал его сначала вытащить, но он крепко уцепился и не дал себя выдернуть. Пока решил его не трогать, вдруг пригодится. Хвостов тоже уже нет. Внутри еще что-то очень сильно начинает биться: прикладываю руку — оно как камешек о дерево так тихо… то-то, то-то… Спрашивал — у других так же. Что с нами происходит?

Еще как-то тревожно очень стало. Раньше у каждого была своя тропка в лесу. Она зависела от наших особенностей и от способа перемещения. Вот у Боблы, например, было три прыгала и четыре брал, поэтому большую часть пути он преодолевал по ветвям. Его тропки были в виде отдельных островков вытоптанной травы и обязательно проходили между большими серьезными деревьями. Теперь грустный Бобла даже на игольчатую вербу прыгнуть не может.
Мне тоже пришлось отказаться от моей ручейковой тропки. Я ее долго вытаптывал своими тогда еще коротенькими рыхлятками. Мне было очень удобно переваливаться по ней из стороны в сторону и отдыхать иногда у того старого пня, где моя тропка пересекается с дорожкой Рыжеухой Ригли.

Тоненькой полоской ее путь почти незаметно уходил вглубь смолистой чащи. Ригли часто встречалась мне здесь. На своей однопрыгалке она очень грациозно преодолевала все препятствия, легко перескакивая через поваленные деревья, тушу медведя и колючие ежовые кустики. Увы, сейчас Ригли уже не рыжеухая… Красивый нежный пушок слез с нее уже на второй месяц после лепешки, да и ушей значительно поубавилось. А мне так нравилось щекотать ее за пятым справа. Ригли щурилась и смеялась от удовольствия. Я бы даже женился на ней, а теперь вот не знаю…

Вчера случилось неслыханное. Впервые старейшина повелел собраться всем поселениям для общей беседы. Чем-то дурным попахивает… Мы никогда еще не собирались в толпы больше пяти-шести целютоков. И вообще это считалось даже дурным знаком. А тут целыми поселеньями… Страшное что-то происходит с нашим миром, как бы не Великая Ночь…

На летнюю террасу солнечные лучи почти не попадали, плотный барьер виноградника и абрикосовой кроны бережно защищал от жары собирающихся на обед.
Мама вручила мне огромную кастрюлю с горячими ручками, едва прикрытыми старым полотенцем и кивком головы направила к столу. Летом всегда много гостей, подолгу остающихся в нашем большом гостеприимном доме. Вместе мы ходим на пляж, по утрам выводим лодки в море порыбачить и после дождя собираем в ближайшем леске грибы. На обед и ужин принято собираться всем вместе — чтобы не готовить по нескольку раз и не подогревать остывшую еду.

Бедром я прикоснулась к нему, его плечо слегка вздрогнуло, Лэн развернулся и подставил тарелку. Его взгляду все же удалось поймать мой, рассеянный и робкий, не смотря на такое показное спокойствие и сосредоточенность. На нас никто не смотрел — я уже успела оценить обстановку. В розах рассматривали какого-то интересного жука и еще даже не расселись по своим местам. Воспользовавшись моментом, плотнее к нему прижалась, почувствовав осторожные пальцы на своей ноге, нежно поднимающиеся… Горячая кастрюля напомнила о себе — надо было налить еще тете Эмме и Джеру.

— Это были не змеи, — сказал брат, — я бы их не испугался, да и не ведут они себя так. Это было похоже на какой-то сгусток щупалец.
— Как у гидры? — звонко вставила я.
За столом всегда что-то обсуждали. В этот раз — новых существ из Чертовой лагуны. В ней постоянно что-то происходило, и о месте этом ходило много легенд. А нам еще в детстве нравилось слушать дедушкины сказки и выискивать там какие-нибудь чудеса. Кое-что мы даже нашли. Но это был секрет, а мы, хоть и выросли, но так и остались немножко авантюристами.

Спор разгорелся нешуточный, но я в него уже не вникала. Июльская духота и горячий суп настолько разморили меня, что я не заметила, как уже сладко потягивалась прямо за столом. Лэн сидел напротив, он внимательно на меня смотрел, есть уже не мог, отставив тарелку в сторону, просто пил молоко. Я тоже взяла в руки стакан. Холодная испарина его стенок приятно щекотала кожу. Не сводя глаз с мужчины, я нежно прикоснулась губами к стеклянному краю, слегка наклонила стакан и язычком лизнула молоко. Лэн резко встал и пошел курить.
Где-то спустя час, я застала его у калитки. Он стоял спиной ко мне. Может быть мне надо было извиниться, я, почему-то подумала, что вполне могла бы вот прямо сейчас подойти к нему и обнять сзади, положив руки на живот а голову прислонить к плечу. Но он внезапно обернулся и сухо бросил:
— Жду тебя в лагуне, не опаздывай.
Это прозвучало как приказ. Да, может быть, он был обижен. Нельзя играть взрослыми мужчинами — правильно говорила мама. Правда, она говорила это не мне, а старшей сестре… Наверное поэтому я не слушала? Ну что ж… в лагуну, так в лагуну.

Этот берег принадлежал только нам. Еще пять лет назад отец купил его у местных чиновников и официально перестал быть браконьером, как объявила здесь всех местных рыбаков новая власть. Можно было пользоваться дарами моря и предъявлять права на любые участки пляжа. Везде были натыканы флажки с номером нашей лицензии. Чужие знали это, да их и не тянуло к зловещей Чертовой лагуне, где нередко пропадали люди, и из моря вылазила всякая нечисть…
Нам же очень нравилась эта особенность наших владений, с удовольствием водили сюда своих гостей.
С удовольствием однажды я привела сюда и Лэна. В общем-то он был вовсе не моим другом, скорее другом отца, его командировочным приятелем.

Я вела себя нагло, я понимала это, но во мне что-то проснулось такое, что невозможно было объяснить. В мальчиках я не видела столько страсти и нежности, такой удивительной сдержанности и внутренней силы.
Молча я вошла в воду, легкая рябь нежно окутывала мои щиколотки. Море поначалу всегда кажется немного холодным, но если входишь постепенно, тело привыкает к его температуре и готово отдаться ему полностью. Как я и думала, Лэн еще даже не разделся — ему нравилось просто сидеть на камне и смотреть на море, вернее на меня в море… Не оборачиваясь — я и так чувствовала его взгляд на себе — продолжая медленно входить в воду, я развязала завязки на купальнике, позволив им легко соскальзнуть вниз… Он мог бы увидеть большее, но я уже была под водой. Резво нырнув, я сделала пару толчков по дну и фонтаном выпрыгнула почти через четыре метра.

Лэн стоял на берегу. У самой кромки, почти на гальке маячил купальник, он подхватил его и сжал в комок.
— Ты не замерзнешь? — в его голосе уже не было той жесткости, что привела меня сюда. Но все та же покровительственная, может быть даже немного властная, струнка прослеживалась. Подплыв поближе, я попробовала его обрызгать, но он понял это и попятился, даже почти отпрыгнул.
— Сейчас накличешь гидру! А ну вылазь! — тон уже был пожестче. Я прищурилась.
— А не боишься?
— После тебя я никого не боюсь. Ты накупалась? — Лэн уже был в нетерпении, чем больше он злился, тем больше в нем просыпалось страсти. Я уже чувствовала кипение его крови, и меня это возбуждало.
— А что если брат прав? И здесь, действительно, были не змеи?

Лэн не слушал, он уже снимал рубашку и растегивал ремень. Но во мне просыпалась давно забытая игра, и ребенок, вроде бы задремавший во мне, вдруг с отчетливой ясностью вырвался на свободу.
— Иди сюда, — уже хрипло приказал мой мужчина, — змея здесь только одна, и это ты.
Я не спешила выходить из воды, да и не приподнималась даже выше груди, меня забавляли его муки. Но Лэн не выдержал и сам вошел в воду, переборов свою к ней нелюбовь и даже отвращение. Я отпрянула назад — мне нужно было подготовиться. Улыбаясь, когда он приблизился, я спросила еще раз:
— А гидры, это вообще кто?
— Да твари какие-то… с семью головами…
— Почему с семью?
— Я почем знаю?
— Да не с семью! — возмутилась я, доставая из воды и пересчитывая все свои пять змеиных голов, — Что за предрассудки?…

— Девушка, вам не холодно?
— Нет
— Но вы ежитесь, как одинокая нимфа в пещере горных троллей.
— Что?
— Ничего, я пошутил… Но вот то, что у вас за спиною — это уже не шутки. Как ничего нет? Там был дракон. Почему исчез? Я убил его своим взглядом. Знаете ли, мы, семивечные эльфы, умеем управлять мыслями уличных драконов. Нет! Не смейтесь!
— Бред…
— Вы не верите? Я понимаю… Ничего удивительного в этом нет — мир слишком занят своей беготней за наживой, никто не замечает, как он прекрасен… Как вы прекрасны… Вот посмотрите на мою ладонь, видите знак звезды? Да вот же… эти линии… У вас не может быть таких же — это говорит о принадлежности только нашему клану. А ну покажите — я не верю.
Точно!
Так может вы моя далекая родственница?
Не знаете?
Надо спросить у Луны. По ней обычно гадают в моих краях. Вон, видите, те крайние пятна справа… если провести от них линию к центру и слегка обвести вон те пятна… вырисовывается голова луназабра, видите?

А вот как раз и подходящий момент

Благо — высшая цель.
Цель достижения человеком необходимого. Необходимого для него.
Для кого-то эта цель видится в развитии познавательной способности. (Предпочла бы комплексное развитие, но поговорим пока о конкретном случае)

Бродит среди индивидуумов идея, что «все что не делается, делается к лучшему», даже если это что-то «плохое», потому как:
— закаляет характер
— наводит на размышления, а значит заставляет думать
— приводит к интересным выводам, выстраивает систему
— в целом улучшает процессы умственной деятельности
В этом смысле все идет за Благо. Горе, несчастье, все мелкие неудачи, несовершенства, дисгармония и прочая полезная и важная для человека весчь, может даже и слабоумие))

Но это понимание Блага имеет сугубо практический смысл. Не находите? Типа — так полезно, так как стимулирует ум. Есть в этом еще что-то конфессиональное — в смирении перед Волей Божьей, которая вся есть Благо, даваемое нам в расчете на нашу благодарность.
Есть в этом и что-то прагматическое.
Интересно, каково это изучать жизнь под микроскопом, отрывая лягушкам лапки — изучать жизнь, отбирая ее? Когда была маленькая — приходил двоюродный брат и «ислледовал» мои игрушки, напрочь ломая их. Уже тогда не понимала «полезности» подобной познавательной деятельности.
Но вопрос не в этом.

Если Благо — высшая цель, то «все, что не делается» — должно направляться желанием делать благо именно как добро. Хотя, мне тут же возразят, приведут цитату: «Благими намерениями…»
Но это не означает, что не нужно следовать этому принципу. Не смотря ни на что. Просто больше и лучше думать над направлением, а потом уже и идти.

Реальность по отношению к нам объективна. То, что дается нам и понимается как Благо — таковым может и не являться, так как благо-для-меня воспринимается всеми субъективно. Благо-для-всех понимается смутно. Да и в чем-то общем: жизнь, любовь, свобода выбора? спорно для каждого.
что для одного Благо — для другого мука смертная.
Так надо ли понимать все данное нам как Благо?
Счастливые и несчастливые моменты жизни — это просто данность, реалии. Благодарить за них? Кого? что? И Нужна ли рельности наша благодарность?))

Придет радость, придет горе — воспримем как радость или как горе.
Не все есть Благо. Благо не синоним всего.

Приближаясь к стене, я уже чувствовала ее шершавые блоки, руки буквально вцепились в нее в безысходности. Дальше ничего, дальше то, что могло бы меня спасти. Но я медленно оборачиваюсь — ты даже не спешишь. Прислонившись плечом к полуразрушенному проему, молча стоишь и смотришь на меня. Пришпиленная взглядом, прислоняюсь к своему тупику. Я больше не могу. Бежать дальше некуда… незачем…
Опадаю, теряя сознание, успевая плавно задержаться на твоих руках. Ты поднимаешь, ставишь лицом к себе, близко-близко смотришь прямо в глаза, я вижу в них множество отблесков, весь мир собрался в тебе, свернувшись сверкающими полусферами… все мутнеет…
Ты не делаешь резких движений, просто держишь меня. Внезапно замечаю, как крепко сомкнуты мои запястья в твоих руках, не могу пошевелить даже плечом.
Нет сил сопротивляться — твой взгляд нежен, не отрываясь, он проникает в самое сознание. Дрожу вся мелкой дрожью, по позвоночнику мурашки пробираются к затылку, молниеносно врезаясь в голову, судорога пробегает по всему телу, затухая томительной тяжестью внизу, внутри меня. Огонь. Огонь, который не может вырваться — ты слишком крепко держишь меня, слишком внимательно и спокойно смотришь, наблюдаешь… и ждешь.
Я тоже замираю — мне интересно. Что сейчас происходит в тебе, так ли ты спокоен, как кажешься? Как узнать? Затихаю, перестаю сопротивляться, руки слабеют, дыхание замедляется, чувствую, как смягчаются и оковы… ты уже гладишь меня по рукам, плавно поднимаясь пальцами к плечам, едва касаясь шеи нежными подушечками, осторожно поднимаешь мой подбородок, смотришь на губы. Я чувствую твой взгляд, он становится настолько ощутимым, что губы тоже это чувствуют. Прикрываю глаза…

дальше?
я не хочу знать, что будет дальше

но я знаю, что есть сейчас

Ты как-то сказал, что я сильная
Для того, чтобы я поверила
И знала, что где-то в песках
Я всегда отыщу себя.
Не цепляясь за твой рукав.
Не падая, не скользя,
Оперевшись на то копье,
Что заточено было под страх
Оставаться всегда одной…

— Зачем он тебе? — спросила Евгения, почти заинтересованно зевая.
Я пожала плечами и, не думая, ответила:
— Пригодится.

По банке ходил Иван, изображая полное равнодушие и ничем не выказывая свое недовольство, обиду или гнев. Казалось. он вообще не замечал, что происходит, и вел себя совершенно обычно, как будто сидение в банке для него самое обычное дело. Пленник почти все время стоял, изредка скучающе курил, смотрел вдаль, естественно — мимо меня, совершенно не обращая внимания на глазеющих любопытных по ту сторону стекла. Мелочь какая-то… мы вовсе не стоим его внимания. Евгения злорадно улыбалась. Я отодвинула от нее банку, одним взглядом дав понять, что на сей раз «это моя добыча» — в ответ получила высунутый язык и спешное отворачивание.
— Влад, я вам хвост отстригу, если ножницы не найдете! — пригрозила я белому смотрителю.
— Во-первых… — деловито и с удовольствием включаясь в беседу, произнес он — и все замерли: перед ушами слушателей тут же пролетели предстоящие длинные разъяснения моей неправоты в построении фразы с путаницей причинно-следственной связи, отвлеченные исторические сводки о том, что такое вообще ножницы, какие они были раньше, и как люди до сих пор не могут понять всей сути этих замечательных штук, и даже не представляют, что у ножниц тоже могут быть какие-то предпочтения — иначе почему они в некоторых руках совсем не режут? — затем цепочкой неслось контробвинение на выдвинутое обвинение в воровстве, жалобы на администрацию, просьба снять с себя полномочия смотрителя, оставление пророгативы хлопать дверью каждый раз во время ухода из Маскарада и блуждания по другим сообществам с целью покарать меня хотя бы словом…
Словом, все это мы непременно собирались тут же услышать, даже уселись поудобнее, Иван тоже присел, снова закурил и даже удостоил Влада своим драгоценным взглядом.
Но смотритель нервно дернул хвостом и продолжил свое «во-первых» после многозначительной паузы еще одной паузой, еще более мнозозначительной, и закончил:
— Вы и сами все знаете, а во-вторых… а во-вторых — и в-первых сойдет! — гордо поднял хвост и удалился.
— Зачем тебе ножницы? — вывела меня из ступора Евгения.
— Дырки сделать, а то задохнется. — Иван опять ни на что не реагировал, даже когда я, самостоятельно найдя ножницы в своем кармане, делала ему вентилляцию.
— Что он там бубнит? — спросила я Женю, искоса наблюдая за пушистым хвостом, торчащим из-под дивана.
— Тебе лучше не знать…
— Ножницы ищет? — радостно предположила я.
— Ага, как же, — Евгения хитро глянула на меня, почесала за ухом и, прищурившись, съехидничала:
— Восхищен твоим искусством собирать что ни попадя и уменьшать до нужных размеров…
— Не хитри! — перебила я подругу, не расскажу, как я его уменьшила, секрет.
— Ой, да больно надо, — обиделась Женя и скучающе полезла обратно на люстру.
Иван сидел все в той же позе, согнув колени, сложив на них локти и периодически закуривая новую сигарету. «Интересно, а чем он займется, когда они закончатся?» — подумала я и поставила банку на окно.
— Посиди пока здесь, — ласково сказала я ему на прощанье и издевательски добавила: не уходи никуда.

Стемнело. Влад сидел у камина, изредка перекладывая то лапу, то хвост поближе к огню, на вид был жутко собой доволен, уже это меня и насторожило.
— О, Натали!
Милое кружево прошелестело ко мне с обалденным ароматом чего-то наивкуснейшего!
— Приветик, а ты тут что-то готовишь, я смотрю? Наверное что-то вкусное? — с надеждой в голосе спросила я. Натали загадочно улыбалась. А на столе… на столе…
На столе стояла банка с солеными огурцами. Вернее мне так думалось — что с солеными. Влад поймал мою мысль и развил ее в
концепцию о том, что привычное видение развивает в нас способность к иллюзии как к возмещению недостающих звеньев в моменты исключения, другими словами — любую банку с огурцами мы воспринимаем как банку именно с селеными огурцами. Впрочем, сейчас не об этом.
Я метнулась к банке. Огурцы действительно пахли как соленые. Натали неправильно поняла меня и попросила подождать до ужина. Но я уже переворачивала банку. разглядывая ее со всех сторон и даже тряся ее в надежде увидеть, вернее не увидеть…
Натали отобрала у меня огурцы, терпеливо уговаривая все-таки подождать.
— Вот не думала, что ты их так любишь…
— Эээ… — не зная как начать, я кое-как нашла слова, — а ты где этту ббанку нашла?
— Да здесь стояла, — беспечно ответила Натали, легким кивком головы указывая на подоконник. У меня округлились глаза. Сначала я посмотрела на нее с ужасом. Но постепенно в мозг пробралось одно пакостное подозрение. Я сощурила глаза и зловеще предположила:
— Аааа… Вот оно что… А ну признавайся: куда его дела?! — Натали испуганно отшатнулась и попросила меня убрать вилку. Но вилка мне была еще нужна — ею же я и загнала ее на шкаф, пока Влад, вдоволь налюбовавшись этой сценой, не вмешался и не сказал:
— Нашли что делить… Давайте лучше огурцы есть. Нет там Ивана.
— А где он?
— Откуда я знаю? — недоуменно ответил он, — может, как и ножницы, у вас в кармане?
На всякий случай я проверила. Но тут со шкафа слезла Натали с кучей вопросов и все-еще-настороженностью, обошла меня за метр и села к столу. По одному ее виду я поняла, что огурчиков мне теперь не достанется… Но подозрение еще не полностью отпустило мою неусыпную бдительность, и я продолжала дуться.
Влад смачно жевал огурец и как-бы мимолетом бросал одну за другой фразы:
— Он сам вылез… мням, мням… через вентилляцию… которую вы украденными собою же ножницами сделали… ммм…
— Как это он вылез? Там высоко было.
— Банку, наверное кто-то уронил, пожав плечами, предположил смотритель.
— Кто уронил? — почти уже кричала я. Натали, поймав мой взгляд, затрясла головой, Влад оставался спокоен, только кончик хвоста едва-едва нервно подергивался.
— Откудава я знаю? И не надо на меня так смотреть! Кто уронил… — ворчал он, — кто-то же и уронил… У нас много чего тут загадочного происходит… вот и ножницы сами собой находятся.
— Вот, злопамятное существо!
— А зачем ты его вообще в банку посадила? И как? — вдруг подала голос засольщица.
— Не помню… скучно было… на спор…
Вдруг качнулась люстра. Мы все подняли глаза вверх. В люстре, почему-то, торчал, как-будто застрявший, сачок, в котором, как в паутине, что-то болталось. Оказалось, что вовсе даже не болталось, а вполне мирно лежало (как в гамаке) и похрапывало, уменьшенное до размеров сачка, безмятежное тело Ивана.
Минутную паузу прервал монотонный голос белого смотрителя:
— А сачки, между прочим, изобрели не для бабочек, как вы все думаете, а для ловли рыбы, а в одна тысяча…………….

Однажды пираты решили покататься с горок. Ледяных было море, поэтому деревянные отмели сразу. Забравшись на первую попавшуюся, пират-Лева скомандовал (он привык командовать, так как считал себя капитаном): «Эта горка НАША!», — гордо окинул взглядом, улыбнулся румяными щечками и сел на ледянки. С визгом: «И-й-ооооооо!» его догнал младший пират-Рома, врезался в него, так как не считал нужным держать дистанцию.

Пираты вообще, если честно, не знают таких слов, как «дистанция», «субординация» и прочая бесполезная шелуха — куда лучше сразу дать под нос или повалить на пол.
В общем плавание проходило отлично — восемь драк, два скандала, триннадцать новых обзывалок, одна разбитая губа и три порванные штанины, две, причем, даже не у пиратов. Но настал черед и настоящих боевых действий. На сей раз командование взял на себя младший капитан: пират-Рома, взобравшись на ледяную снегурочку, узрев своим орлиным глазом горку чуть больше той, что уже изъездили, дал команду брать новое судно на абордаж. С радостным воплем команда пиратов ринулась на ничего еще не подозревающих ротозеев с картонками и ледяными санками.
Маленький, но очень прыткий пират с уверенностью настоящего профи-завоевателя умело растолкал в два раза больше его соперников и не обращая внимания на их возмущение спокойно уселся на орудие своих действий.
Пират-Лева немножко задержался — ему пришлось уступить место розовому комбинезончику в белой пушистой шапочке с интересным помпончиком. Комбинезончик робко опустила ресницы и сильно зарумянилась, она почему-то не желала проходить вперед, прижав к себе санки-ледянки и вообще не понятно что изображая. Пират-Лева умел обращаться с нежным полом, поэтому продолжал упорно стоять, создав, конечно же, очередь за своей спиной. И еще не известно сколько продлилось бы это деликатное происшествие, если бы на помощь брату не пришел его верный товарищ.
Распихав всех, вперед очереди, пират-Рома пробрался к очагу поражения старшего капитана и не долго думая толкнул причину неудачного взятия корабля. Розовый комбинезочик упала в снег и захныкала. Старший пират кинулся драться с младшим пиратом — и в итоге завязалась неуставная драка, привычная, впрочем, и мало чем отличающаяся от всех других.
Домой пираты возвращались сопя носами по обе стороны от пиратской мамы, изредка показывая друг другу языки и корча рожицы.
— Незя девачек абижать! — повторял все время кавалерский пират-Лева.
— Сям тякой! — уверенно отвечал пират-Рома, даже не сомневающийся в своей правде.
Интересно, удастся ли их сейчас накормить супом — вроде должны промяться?

Мне кажется
Здесь слишком много слов
В рассеянном метании по блогу
Выискивают суть
Иль просто врут
Что больше ничего не могут

О, мой влюбленный Арлекин,
Переписав программу,
Ты вряд ли избежишь причин
Состряпать эпиграмму.

Пусть смех заменится на боль,
Флёр станет страстью века, —
Ты проиграешь эту роль
С изъяном человека —

Сарказм не даст тебе пройти
В привычном оголеньи
На обозначенном пути
Отрезок искупленья.

Там все равно прольешь вино
На белые манжеты
И, зеркала разбив в трюмо,
В них исказишь поэта.