Каждый вечер я ходила по холодному мрачному коридору. Казалось, этот корпус больницы был полностью заброшен – от стен веяло жутким холодом, кругом было разбросано старое оборудование, впереди в самой глубине анфилады дверных проемов маячила чернота неприютной бездны. Скорей всего там раньше была операционная. По слухам от девочек я узнала, что отделение давно находится в ожидании ремонта. Пусть его… мне нет до этого дела, даже если мне и суждено здесь откинуть копыта. Злые мысли грызли меня и не давали остановиться. Туда-сюда я мерила коридор ускоряющимися шагами, боль в животе постепенно проходила. Или я ее переставала замечать.
Как я здесь оказалась? Мои давно уже ушли вперед – жертвовать экспедицией ради одного ее нерадивого члена – безрассудство. Да, впрочем, я и не винила их. Возможно, я поступила бы также. Только откуда это чувство обиды. Будто маленький ребенок… брошенный кем-то ушедшим без оглядки. Я все это понимала, но боль… Одиночество и необъяснимое желание завыть волком… Так бывает.
Вот ждешь-ждешь чего-то очень долго. Готовишься. Наконец, дождавшись, осуществляешь давно намеченные планы. Поход. Тут ведь не просто наука. Это особая атмосфера – вырывания из действительности. Сами посудите: из вечно белой стерильной лаборатории, наполненной химическими запахами – в настоящий зеленый рай летного леса, освежающего воздуха чудесных синих гор. Это не передать словами. Костер. Тут один запах можно описывать дюжиной тетрадей. И компания. Не то чтобы она подобралась уж очень дружной и веселой. Но на свободе ведь всегда что-то другое с нами происходит. И скучный вечно молчащий напарник, может даже соперник в научной работе, вдруг у того же костра преобразится в нечто совсем другое. Ты мог и не знать даже о том, что он, например, умеет играть на гитаре, рассказывать жутко пошлые, но смешные, анекдоты, или варить изумительно вкусную походную кашу.
И вот ты уже вырвался. Другой мир захватил тебя полностью. Успел даже перенести какие-то дорожные тяготы. Пережить их и выйти из них победителем. В конце концов не такое уж ты тепличное растение. Дух природы с кем угодно готов сотворить чудеса. И переход ледяной речки вброд по острым камням не такой уж и невозможный. Зато сколько воспоминаний!
Н-да… Я задумалась. Остановилась у окна. Там та же ночь, те же звезды, что сейчас светят и моим ребятам. Где они сейчас? Дошли до перевала? Так ли у них сейчас ясно над головой? И нет ли дождя?
Не то чтобы зависть, скорее сожаление овладело мною. А обида? На кого? – На врачей… этой маленькой провинциальной больницы? Да разве они виноваты…
Сколько их таких заброшенных, никому не нужных (разве что внезапным пациентам) больниц…
Мой внезапный недуг, заставший нас на одной из лесных троп прямо в пути, сбил с толку всех. Митька тот еще медик… Похоже, он-то больше всех и испугался. Скорей всего из-за того, что не смог объяснить, что со мной происходит. Я же почти ничего не помню, кроме дикой боли, дурноты, тумана и ярких пятен перед глазами. Говорят, меня довольно быстро принесли в поселок, кое-как нашли местную больницу.
Вот здесь-то в этой глуши и при таких обстоятельствах мне и сделали мою первую операцию. Последствия ее мне приходилось переживать еще долго. Первая неудача в таком деле обычно ведет за собой не одну последующую. А сколько операций потом было – не хочу и вспоминать. А вот тот первый случай запомнила очень хорошо. Тяжело было. Отходила я долго. Живот болел жутко. Но нужно было вставать, нужно было ходить и двигаться. Очень сложно приходилось себя заставлять это делать. Но мне нужно было выбираться. Эта выброшенность на обочину, а именно так я себя ощущала тогда, не давала покою. Как мне хотелось сбежать… Но больница не отпускала. Как зловещее алчное чудовище оно поглотило меня и медленно переваривало, не давая даже выйти наружу. Я ненавидела в ней все: врачей, мучивших меня, равнодушных медсестер и ворчливых санитарок. Я затравленно смотрела на стены и пыльные окна. Ждала своих, хотя знала, что напрасно. Обратный путь их не должен был пролегать мимо моего теперешнего обиталища. Оставалось только ждать. Причем – непонятно чего. То ли заживления окончательного, то ли ухудшения – чтобы снова резали и перебинтовывали.
Мною овладело отчаяние. Последние несколько дней мой беспокойный дух не давал времени передохнуть. Я бродила по палате из угла в угол. Вечерами удавалось выбраться в коридор и бродить по темному коридору полузаброшенного крыла, не смотря на боль и усталость. Наверное это был кризис, что-то нервное – я не знаю. Но, мне казалось, только это и спасало от сумасшествия. Уныние – вот что самое тяжелое было в той болезни. Я это поняла не сразу.
В какой-то момент я доковыляла до своего поста, надо было хоть немного передохнуть. Мимо проходила пожилая женщина – врач. Меня она не лечила, даже и не знаю, кем она вообще там была. Но очень хорошо я ее запомнила. Высокая плотного телосложения, светловолосая, в очках и с мягкой улыбкой. Мы почти столкнулись в коридоре. Я, сгорбленная, держащаяся за живот, едва ползущая из мрака и она – излучающая тепло и какой-то особый уют, безмятежность и покой. Женщина вдруг остановилась, взяла мою руку, положила ее мне на поясницу и жестом заставила выпрямиться. Потом взяла за подбородок, приподняла его слегка и сказала: «Вот так! И не опускай головы никогда. Держи спину и смотри прямо». Я растерянно хлопала глазами. А она мягко добавила: «И улыбайся!»
В палате я взглянула в зеркало. И не узнала себя. Откуда-то из глубины серой мглы на меня смотрели глаза замученного иссохшего существа. Это я? Руки судорожно перебегали по щекам ко лбу, вниз… Этого не может быть… что со мною сталось? Это край? Гибель? – трудно было найти ответ. Еще немного я постояла у зеркала… В ужасе. Потом положила руку на поясницу, выпрямилась. Подняла подбородок…
И улыбнулась.

— Нет, вы это видели? – негодующе кричала соседка Люська, — к ней внуки едуть, а она хандрить вздумала…
Она, эта маленькая аккуратненькая и ооочень тихая старушка, только еще глубже втянула в себя плечи, вздрогнув от слова «внуки» и слегка приуныв.

— Гундёжница, — не унималась соседка, — ко мне вообще никто не ездит, помру – никто и стакана воды не поднесет. А к тебе – сразу трое, да и каждое лето! Везет дуре…
С этими словами несчастная махнула рукой на непутевую подружку и уныло отхлынула в сторону своего домишки.
Девять часов утра. Бабушка уже на пороге, беспокойно вглядывается вдаль, приложив руку козырьком ко лбу. В другой руке кухонная тряпка, за спиной чад от кухонной суеты. Пахнет оладушками, котлетками и свеженьким вареньем.
Дед дотапливает баньку, торопится. Ворчит на Рекса. Рекс – это старый такой кот, уже полуоблезший, но еще вполне боевой – местные вороны в курсе.
Наконец, шаткая калитка чуть не слетает с петель – двор оглашается радостным гуканьем, все в поту и дорожной пыли врываются три верзилы, все — огромного роста и вполне упитанные, розовощекие и весьма развязные. Радостные.
— Студентики мои… — слезится бабушка, пытаясь дотянуться обнять их массивные шеи. По одному внуки склоняются к бабуле, а заодно и принюхиваются.
— Че на завтрак, ба?
— Где Рекс?
— На речку пойдем?
Суета у порога длится еще долго. Дед радостно достает припрятанную чекушку, братья, препираясь и пихая друг друга локтями, усаживаются на веранде и начинают делить вилки и котлеты. Один из них пытается чваниться, получает по лбу от деда, под столом орет Рекс, летят мухи.
После расслабляющей сиесты – банька, ныряние в речку, ловля за хвост бобра, починка только что сломанного мостика, пара вырванных с корнем березок – для шалаша, 2 гектара примятой травы, в том числе огородной, съеденные помидоры, некоторые даже зелеными, закинутая на крышу лопата, истоптанные клумбы, с успехом прошедшие рыцарские бои, драки на кулаках и просто потасовки. Каникулы длятся два с половиной месяца.
— Скушна…
— Компа нет.
— Тшш… Надька идет.
Надька. Соседская девчонка, лет семнадцати, не худенькая, смешливая, с веснушками на курносом личике. Старший подмигнул ей, в тот же момент больно щелкнул среднего брата, чтобы не высовывался и не мешался. Надька хихикнула и побежала по дорожке быстрее, не забывая, конечно же, оглядываться.
— А че там на крыше сарайки? – вдруг спросил младший, — мож, залезть?
— Сарай не дам! – завопил дед, схватив тяпку, и растопырив руки перед самой дверью.
— Баааа… — завопил младшенький.
На порог выскочила запыхавшаяся бабушка, с испугу начав причитать:
— Кто обидел? Оводы проклятые… Иди помажу. Мазь у меня есть волшебная… таких в ваших енститутах и не делают нонче…

В гостиной собралось уже достаточно народу. Ожидался только жених. Собственно, его я только и ждала, чтобы феерично спуститься с лестницы в своем эксцентричном наряде. Сестра, как могла, отговаривала. Но в предвкушении необходимого эффекта я не могла отказать себе в удовольствии предстать на помолвке в своем новом костюме. Он был сшит специально на заказ, подогнан по фигуре и идеально на мне сидел. Но это был мужской костюм. Еще не хватало трубки и, возможно, бокала с вином. Но на удачу – этим можно было обзавестись внизу. Отец, естественно, не даст – уже и без того разозленный. Но вот дядюшка Григорий в качестве розыгрыша мог и уступить.

Но где же Николаша? В нетерпении я уже начинала злиться на нерадивого женишка. Кэтти озвучила версию, что свадьбы мне не видать вообще, если он, все-таки придет – тем более. Я отмахнувшись от сестры, услышала внизу оживленный гомон и приготовилась спускаться. Но вдруг почувствовала странную зловещую тишину. Все разом замолчали.

Мой предполагаемый триумф спуска по лестнице провалился в непонятную дыру молчания и недоумения. Некоторые успели обернуться, отстраненно посмотреть на меня и снова замереть, глядя на темный проем передней. Немного раздосадованная, я тут же решила выяснить, что стало причиной такого невнимания к моей персоне.

В проеме двери стояли двое в потрепанных шинелях, явно пьяненькие. Ники, упорно добивающийся моей руки вот уже несколько месяцев, «мальчик из хорошей семьи», как окрестила его моя ненаглядная тетушка-сводница, стоял хмурый, сдвинув на лоб странную шапку со спущенными ушами и кокардой интендантской службы, в руках у него было ружье-штык. Он мрачно на всех смотрел. Его друг, напротив, очень веселый, прислонившись к дверному косяку, неловкими движениями пытался скрутить папироску.

Молчание нарушил отец, все-таки заметивший дочь. Он с каким-то отчаянным смешком громко обратился ко всем присутствующим:
– О! А вот и наша невеста! Ну что ж… Под стать своему женишку… Встречай, дорогая. Нас пришли реквизировать. Начните, пожалуйста, с неё, – кивнул он Николаю, указывая на меня, – это главное наше сокровище. Она всегда шла «в ногу со временем». Сначала поступила на курсы чисто мужской профессии, правда, механическая физика не стала ее «коньком», потом записалась в студию современного театра, стала посещать сомнительные танцы в «Ла-Торнадо», завела себе парочку странных подруг и еще более странных друзей, записалась в «Клуб воздухолюбителей», даже несколько раз летала на их «железных крыльях» и вот теперь… Теперь даже одевается на манер «Нового времени».

Слова папеньки звучали скорей больше с горечью, чем с иронией, но в них явно чувствовался актерский талант. Мне речь понравилась, я с гордостью посмотрела на Ники. Он был все так же хмур. Взгляд его был даже как-то отстранен. Едва выговаривая слова, он все же приложил усилия озвучить приготовленную фразу: «Мы нес-сём свет и поррряддок.. в нов-вый мир! Дол-лой! Дол-лой чванство и застой… ср… ср…»

Не договорив, он резко обернулся к товарищу и грубо бросил:
– Балдастов, пи-ши, твою-мать: «Проток-ккол номер четр чернадцать… Реквизир… ревизиор… А! – экспр… экпри… а ци..» тьфу… Ты пишешь?
Макар слюнявил обрывок карандаша, пытаясь одновременно распрямить полусмятые листки типографской бумаги. Из зубов выпала пожеванная папироса. Марья Петровна (моя крестная) подняла папиросу и вежливо протянула ему. Николай все продолжал вспоминать нужное слово.
– Экспроприация, – в том же театральном тоне подсказал ему отец.

Мне все это надоело. Решив, что шутка затянулась, я подошла вплотную к Ники и потребовала немедленного «разоружения». Но он, гад, не соглашался переводить все в смех и только прочнее схватился за свой штык. Обозвав меня «гражданкой Самойловой», оттолкнул и грубо потребовал немедленно прекратить сопротивление новой власти. Затем из него посыпались, иногда даже членораздельные, речи про «грядущий век» , «эру машин», «светлые умы будущих людей» и многое из того, что я уже слышала на некоторых подпольных собраниях.

И неизвестно, сколько бы все это продолжалось, если бы со стороны улицы не послышался хриплый мужской бас:
– Иванов, Балдастов, кончай хулиганить, мы пошутили: репетицию перенесли на неделю, сегодня просто гуляем. И вообще: вы адрес перепутали. Зачем сюда-то приперлись? Штык отдай, мерзавец! И быстрей – полиция сегодня злая, патрулей везде понаставили.

В коридоре быстро опустело, а вот обитатели гостиной стояли все в тех же позах. Отец нервно курил трубку у камина. Все молчали. Только растерянная маменька, стоя посреди комнаты, осторожно спросила неизвестно у кого:
– Так что же это… помолвка-то будет?

(Рассказ с конкурса Страшилок)

Пятница. Ты выходишь из офиса на пятнадцать минут раньше. В голове вертится: еще успею к Степану… надо забрать удочки… спорт-бар… во сколько?… восемь… да, кажется восемь… кто еще придет?… Алёна… Зачем Алёна… Алёна потом, а лучше в воскресенье… да, точно – в воскресенье.
Да где же этот лифт? И здесь пятничные пробки? Ведро. Что за ведро? Какого чёрта здесь делает ведро?

*

— 17.45 – время смерти. Пострадавший – Олег Коркин, менеджер отдела продаж ООО «Альянс», 37 лет, паспортные данные…
— Это потом. Ближе к делу. Что он здесь делал? – следователь выглядел абсолютно спокойным. Достав портсигар и закуривая первую, он отрешенно смотрел в окровавленный лифт и, казалось, думал о чем-то своем, не относящимся к делу. Его молодой помощник, весь белый и слегка, как казалось, заторможенный, старался не смотреть на место преступления. В руках у него был длинный список того, что нужно было срочно сообщить Пал Палычу, и он его усиленно мял. Услышав сбивающий его вопрос, Коля, опустил листок, с ужасом посмотрел в лифт, полностью залитый кровью и неясными очертаниями бывшей фигуры потерпевшего и, сглотнув, ответил:
— Ну… как? – Ехал… наверное.
— Ехал? – весело переспросил следователь.
— Ну да… — неуверенно промямлил Коля, — лифт же.
— Лифт. – подтвердил Пал Палыч. – А почему 17.45? Это же на 15 минут раньше, чем здесь заканчивают работу.
Пал Палыч выжидательно смотрел на молодого коллегу. Коля почувствовал себя виноватым, хотя до конца не понимал, причем тут он, тем более, что линял с работы раньше времени не он, а Олег Коркин. И… стоп! А причем здесь вообще побег? – в глазах у парня появился проблеск какого-то озарения, но начальник уже почти беззвучно смеялся, озаряя свое наглое лицо белоснежной обворожительной улыбкой. Он, все-таки, был чертовски хорош! И если бы Любочка из отдела по делам несовершеннолетних сейчас его видела, то вряд ли бы так долго артачилась по одной ей известной причине. Морозов отогнал от себя эту мысль, еще раз взглянул на кровавое пятничное месиво, вздохнул о любочкиной груди и скомандовал Коле – проверить шахту лифта и вообще все здание. Из дела его больше ничего не интересовало, разве только тупое выражение лица бедного помощника, пытающегося понять, причем здесь 15 минут побега.

*

В здании была паника. Особенно на 7 этаже, где остановился этот злополучный лифт. Женщины вообще не умеют сдерживать своих чувств по отношению к подобным зрелищам, поэтому крики и всхлипы в этом месте не прекращались. Мужчины держались спокойнее. Были и те, что начали собирать вещи или бежать к лестничным выходам, как при пожаре. В воздухе царил хаос и недоумение. Что случилось? Как! Кто это или что это такое сотворило с одним из них?
Одна только Марья Степановна стояла возле открытой двери лифта и, внимательно прищурившись, смотрела в глубину. Что там делало ее ведро? Ее бережно пытались отодвинуть.
— Вам здесь не место. Уйдите, пожалуйста, отсюда.
— Покиньте немедленно здание, убийца может быть еще поблизости.
Марь Степановна вздрогнула от слова «Убийца», но быстро взяла себя в руки, вспомнив про ведро.
— Я ж его потеряла недавно! А оно тут.
Уборщицу почти волокли от места преступления.
— Мне все равно потом все это мыть, — кричала она, — отдайте ведро, черти!

Рассказ, написанный совместно с Юрием Груздевым.

Покрытая запачканным кровью одеялом, иссохшая грудь судорожно выдохнула последний раз. Глаза умирающей женщины встретились с глазами 14-тилетнего мальчика, сидящего рядом с лежанкой, на грубо сколоченном подобии табуретки.
— Уходи..отсюда..здесь..нет..жизни..Сэм. Господь..проклял..эту..землю..но где-то..есть другая.
Её слова, прерываемые попытками сделать вдох через забитое слизью горло, звенели у него в ушах, и вцепившись одной рукой в ещё тёплую, но уже безжизненную руку матери, другой рукой он размазывал по грязному лицу слёзы утраты и одиночества.

Летом года 999 от Рождества Христова чума выкашивала деревни и поселения десятками. Ещё до того, как крысы и больные бродяги занесли её в эту деревеньку на берегу неширокой реки Фос, ходили жуткие слухи об ужасах эпидемий в Йорке, Ноттингеме и Лондоне. Монахи и полубезумные проповедники шли от селения к селению, нередко сами неся в себе чумную заразу, и возвещая о скором Конце Времён. Умирая в муках в какой-нибудь лачуге для обречённых на “чёрную смерть” или просто в грязи улиц, эти слуги Господа подтверждали эти пророчества своей страшной кончиной.
Сэмюэл остался один. Последний человек в большой семье, в процветающей некогда деревне, в этих, поражённых Гневом Божьим, местах. Не зная этого, выйдя из жилища, где осталась лежать его холодеющая мать, сёстры, и старший брат, под ярким солнцем и безоблачным небом Последних дней Мира, он отправился искать людей. Хоть кого-нибудь, с кем можно разделить своё горе, и засыпать это горе в жернова мельницы общих людских страданий.

Обойдя одну за другой полукаменные хижины, крытые сосновыми брёвнами и слоями соломы, он не нашёл ничего, кроме разлагающихся тел и полчищ мух, по своему отмечающих этот долгожданный для многих праведников День. С тяжким грузом душевной боли в сердце, и с головой, такой же тяжёлой от смрада гниющей плоти он подошёл к последнему месту, где надеялся найти человека. Этим человеком был пастор деревенской церквушки, отец Мэтью. На протяжении тех дней, пока один за другим уходили в мир иной члены семьи Сэма, отец несколько раз навещал сначала старшую из двух его сестёр, Эллен, заходящуюся в приступах горячечного бреда, а потом и маленькую Доли, буквально за несколько суток превратившуюся из белокурого дара Божьего в обезображенный чумными бубонами комочек кожи и костей. Используя опыт работы капеллана и фельдшера в одном лице, полученный им в армии барона и его постоянных попытках расширить свои владения на севере Англии, он помогал матери Сэма ухаживать за девочками. Он старался быть во всех домах сразу, везде, где была нужна его помощь и утешающее слово Библии. Менял осклизшие от выделений повязки, подносил глоток воды к растрескавшимся от жара губам, читал ободряющие дух псалмы и отрывки из Писания. Но домов, где нужна была его помощь становилось всё меньше, а от заражённой воды люди сгорали ещё быстрее.

Отец Мэтью не заходил к ним уже несколько дней, но Сэм рассудил что не только его матери необходимо присутствие Божьего человека, и когда в очередное утро мама не смогла вставать с тощего соломенного тюфяка, служившем ей матрасом, он начал заботится о ней сам.
Но теперь ему не о ком заботится, и некому позаботится о нём. Поэтому он поднялся по ступеням деревянного крыльца, и шагнул в сумрак храма. Идти пришлось почти на ощупь, не горела ни одна свеча, а дневной свет едва пробивался сквозь ставни двух боковых окон, сейчас наглухо закрытых.

Сэм осторожно пробирался сквозь хаос разбросанной мебели и церковной утвари, половицы зловеще скрипели под ногами, казалось, нечто темное проникло в священные стены и навело здесь свой хаос. На полу у восточной стены съежившись лежал отец Мэтью. Священник был почти мертв. Сэм приподнял его голову. На умирающем не было и следов болезни. Что-то другое убило его. Раздутые окровавленные губы еще едва заметно шевелились, священник хотел что-то сказать. Мальчик наклонился к его уху.

— Я поймал её.. я… я поймал…. её…
— Кого? — в нетерпении спросил Сэм. Отцу Мэтью с трудом удалось выговорить последнее свое слово, прежде чем он обмяк на руках у мальчика:
— Смерть.
Сэм долго не мог прийти в себя. Что имел ввиду этот святой человек? С кем он боролся, и что здесь произошло? Он обошел всю целлу, галерею, поднялся на хоры, заглянул даже в священные тайники для реликвий — никого и ничего странного не встретил. Вдруг в исповедальной кабине послышался шум. Кто-то хотел выбраться наружу. Дверь была заперта снаружи тяжелым столиком. Сэм осторожно подошел к решетке.
— Кто ты?
— Глори.
Больше всего его удивил сам голос — детский, тоненький и нежный, как у девочки. Ему удалось разглядеть узника — это, действительно, была девочка. Сэм увидел ее светлую головку. Луч света скользнул по ее беленькому личику и высветил чистые голубые глаза. Первым порывом его было выпустить малышку. Но последние слова отца Мэтью вдруг остановили его руку. Он задумался и спросил:
— Как ты сюда попала, Глори?
— Меня заперли, — обиженно сопя носом, ответила девочка.
— За что? — не унимался Сэм.
— Я слишком долго играла.

Сэм колебался. Девочка начала жалобно просить, чтобы ее выпустили, но ему этого делать, почему-то, не хотелось, он решил подождать.
Сэм думал о смерти. Он потерял все, что так дорого ему, из-за нее — беспощадной, бессмысленной черной заразы, уничтожающей все на своем пути. На миг он решил себе представить, что сделал бы он, окажись это зло в его власти? Как бы он поступил? Девочка прильнула носом к решетке, глядя на Сэма. Это был просто ребенок — ей не место в этой клетке. Осознав это, Сэм потянулся к столу, отодвинул его и открыл ей дверь. Перед ним стояла маленькая тощенькая девчонка. На лице ее мгновенно проявилась улыбка пакостницы, глазки сверкнули, а в голосе прозвенели разбивающиеся стекла:

— Молодец, Сэм! А не хочешь поиграть вместе со мною?
По его позвонкам пробежал холодок, парализовав его на несколько мгновений, но Сэм вовремя опомнился и быстро захлопнул дверцу кабинки. Девочка долбилась с чудовищной силой, кое-как снова удалось ее запереть. Сэм выскочил на улицу, ему не хватало воздуха. Добежав до первого дома, он налетел на выходивших из него хозяев. Он бы рассказал им о странной узнице отца Мэтью, но его опередили радостными возгласами об исцелении матушки Рози. Из соседнего дома выбежал мальчишка Берт, известив всех, что его сестренка поправляется. Улица оживала, оставшиеся выползали из своих угрюмых жилищ, и каждый нес какую-то радостную весть. Болезнь отступала. Вдоволь наигравшись, чума сдавала свои позиции, сюда возвращалась жизнь, неся на своих почти истлевших крыльях радость надежды.

Сэм задумался… Медленными шагами молча он вернулся в храм. В молельной было тихо. Он долго стоял у решетки, не решаясь произвести и звука. Наконец, будто прочтя его мысли, Глори спросила:
— Ты вернулся? — это звучало так просто, как-будто по-настоящему. Сэму было жалко ее как девочку, но Глори не была ею, с каждой минутой все отчетливее он это понимал.
— Ты… — Сэм колебался, его голос дрожал — ты… смерть?
Какое-то время в кабинке молчали. Затем тот же детский голос нежно и одновременно вкрадчиво зазвенел в его ухе:
— Можно и так.
Сэму стало совсем холодно, но отступать было некуда.
— Зачем ты играешь?
В ответ послышалось веселое хихиканье, совсем как у девчонок.
— Разве у игр может быть смысл?
— Но я не понимаю… — ломал голову Сэм, — почему бы тебе не повзрослеть?
— Я взрослею вместе с вами. Но человечество еще слишком мало, чтобы смотреть на меня взрослыми глазами.
— Но остановить-то тебя можно? — с надеждой спросил он, вспоминая счастливые лица на улице и внимательно осматривая темницу пленницы, расчитывая: достаточно ли она прочна?

— Можно, — подумав сказала девочка, — проведи меня по улицам сел и городов, пусть люди видят меня и знают. На каждом перекрестке пусть ставят мне памятную статую, в каждом городе — воздвигают храм, пишут обо мне, слагают песни, имя мое пусть не слетает с их уст… «Светлой» пусть зовут меня и служат мне…
Сэм стоял, прислонившись лбом к решетке. В нем зрело решение. Глори продолжала:
— И еще! Взрослеть вам придется еще долго, а я так и не наигралась. Так что — устраивайте мне игры сами, дарите игрушки, забавляйте меня. Я буду послушной, но только при таких условиях.
Медленно, откуда-то глубоко изнутри из него уже начал прорываться смех, горький и безнадежный, как зола после пепелища. Глухим голосом осипшим он проговорил:
— Представляю… каких игрушек попросит себе Смерть… Но, что ты, если не искушение прозреть в полной темноте?

Родрик сидел на троне, сгорбившись и закрыв глаза, вцепившись руками в перила — чтобы не упасть, изредка посапывая, будто во сне. В полудрёме сквозило беспокойство, король то и дело вздрагивал и приоткрывал глаза. Тесным кругом вокруг проходили враги, сжимая пространство вокруг него и причиняя удушье. Сожженные на костре, утопленные в Лестре, замученные в подземельях — все они жаждали дотянуться до его шеи.
— Уйдите, черти! Всех вас сгноил, и дальше буду гноить, — говорил он, не выходя из забытья. — А вот вам! Проваливайте! Стража! СТРАЖА! — кричал Родрик все громче, уже совсем просыпаясь от собственного крика.

Вокруг никого не было. Никто не тянул к нему своих костлявых рук, не улыбался мертвыми злыми улыбками. В дальнем конце коридора едва скрипнула дверь. В короле проснулась надежда, он зашевелился, пытаясь найти корону. За спиной ее не оказалось — кто-то опять скинул.
— Провалиться бы всем, — в сердцах проворчал он, узрев ее на полу в двух метрах от себя. Встать сам он уже был не в состоянии, кричать же было бесполезно…
Часы на стене отстукивали минуты так громко, что они наполняли весь зал своей равномерное музыкой. Но время никуда не спешило, оно продолжало свой медленный обход по периметру циферблата, равнодушное ко всему, что его не касалось. Так тянулись часы. В молчании и одиночестве. Королю захотелось по нужде, он позвал своего слугу. Митеб не шел. Родрик начинал злиться, кричать еще громче. Старческий голос подводил уже и срывался на хрип. Король закашлялся, замолчал и снова склонился в полудреме.
— Обедать! — произнес кто-то резко, схватив короля за плечо. Разбуженный, он не сразу понял, что происходит. На всякий случай сжался и отстранился от руки. Глаза его сверкнули, узнав Митеба, король было уже открыл рот для гневной брани, но вовремя передумал и застонал, будто нищий, прося отнести его в уборную. Слуга равнодушно накрывал на стол, будто не слышал мольбы своего господина. В голосе короля послышались искорки гнева, периодически срывающиеся на скулеж побитой собаки.
— Где уж вам, ВАШЕ величество, казнить… — передразнил слуга, подходя к королю. Митеб подхватил его за ноги, перекинул старика через плечо и понес за ширму…

— Старый пень еще не собирается откинуть копыта? — спросил богато одетый вельможа, отщипывая кусочки мяса от жареной дичи и кидая их Альдрубесеку. Дракончик с жадностью подхватывал их прямо на лету, терпеливо дожидаясь следующей порции. Его молодой собеседник, подошел ближе, бесстрастно разглядывая зверя, спросил, но будто сам себя:
— Поразительно! Скоро эти животные превратятся в подобие собак. Начнут лаять и приносить в зубах кость. К цепи они уже привыкли. Что удивляться — воспитание из всех делает послушных марионеток.
Вельможа молчал и ждал другого ответа. Вильх повернулся и посмотрел на него в упор. Взгляд его был холоден и спокоен. Тон речи зловеще предупредителен:
— Успокойтесь, господин Риигль, нам некуда спешить — род темных эльфов угаснет с кончиной нашего короля, а старый маразматик давно уже никому не опасен.
— Ну, мало ли что взбредет в голову этому идиоту, — дернул плечами Риигль, отойдя в сторону и на минуту задумавшись.
— Вы уверены, что у него точно нет соратников?
— Какие могут быть соратники у последнего из племени?…
— И все-таки, — Риигль нервничал, беспечность Вильха раздражала, ожидание уже достигло предела возможного, в тайном совете шли беспокойные разговоры и, возможно, уже формировались новые интриги. Надо было что-то решать и уже сейчас. Сколько еще протянет этот долгожитель? Вильх, любимый советчик короля, уже завоевал себе влияние во всем королевстве. Ни для кого не было секретом, кто на самом деле управляет Марродорном. Но ждать, когда стопятидесятилетний эльф покинет этот мир, было мучительным. Риигль и его тайное общество надеялись посадить на трон одного из своих магистров. Магистра нужно было еще выбрать и выбрать прилюдно, чтобы и народ участвовал в этом — так, казалось возможным, легче им управлять. Но для введения новых правил следовало избавиться от старых, а они еще прочно держались за свой трон.
Вильх будто прочел мысли заговорщика. Все с той же неизменно самодовольной улыбочкой он предложил:
— Советую вам не думать пока об этом. Старик, не смотря на свою немощь, еще довольно крепок. Он сейчас отбивается от всех, кого поубивал за свою долгую жизнь и уверен, что своим правлением принес счастье и покой всей стране. Ни внешней, ни внутренней политикой он даже не интересуется. Ему бы поесть вовремя…
Улыбка Вильха вдруг резко исчезла, взгляд окаменел, голосом, не терпящим возражений, он добавил:
— А убивать я его пока не хочу — еще не знаю, стоит ли доверять вашему совету.
«Чертов шут!» — с досадой подумал про себя Риигль и промолчал, чудом сохранив спокойствие на своем лице.

На ступеньках перед альковом сидел Красивый молодой мужчина, на коленях его покоилась голова старика, пряди которого, белые и сухие, свешивались почти на пол. Старик смотрел в потолок, губы его что-то беззвучно шептали в пространство. Вильх не видел его, его взляд был устремлен в пустоту, он напевал одну из своих песен, чуть слышно, так, будто это пела далеко-далеко какая-то лесная птица. Мысли его тоже были далеки. А здесь, этот прах… почти прах умирающего монарха, деспота, уничтожавшего во время своего правления всех, кто ему не был угоден, лежал доверчиво, как котенок у него на коленях и читал древнюю молитву.
— Вильх. Вильх! Ты помнишь?…
— Я все помню, мой господин, — отозвался он, все также глядя в пустоту.
— Я уже плох… Я много зла тебе причинил… Простишь ли старика?
— Простил. Уже.
— Да… я сделал шутом умнейшего из людей. Ты еще не потерял эту шапку?
— Нет, сир. Она всегда при мне.
— Ты должен быть мне благодарен, — король говорил с другом. Ему хотелось завысить тон, сделать свою речь более торжественной, будто в тронном зале при тысяче гостей. Он понимал, что такой возможности у него уже не будет, медленно тянущиеся минуты, как назло, оборвутся внезапно. Или придется целыми часами ждать своего обеда, или не хватит трех минут, чтобы дотянуться до любимого кубка…
— Виииильх! — снова протянул Родрик, — а славно, все же, было у нас? Помнишь, ты переодевался в короля, наклеивал бороду, как у меня, и дурачил наших заморских гостей? А брачная ночь с той молодой Карзуанской козочкой? — я ее уже тогда бы не потянул… Ты — единственный, кто меня по-настоящему знает… Вот скажи, мой верный друг, почему ты до сих пор меня не убил? Я ведь много боли тебе причинил. У тебя почти не осталось близких. И девчонка… Маргарет, кажется?
— Миргретт…
— Да… Миргарет. Она была довольно миленькой… Как ты простил мне ее? А? Вильх?
— Вы — меньшее зло из тех, что может существовать…
— Хех… я не знаю, что будет после меня. Ни одного наследника… Это бог меня покарал.
— Нет, вы сами. Вы всех уничтожили, как неподходящих.
— Да? Я уже плохо помню… Но, Вильх! Почему я не убил тебя? Ведь ты умнейший из тех, кто был когда-либо со мной. Даже странно… Помнишь, что в 13-ом году я приказал уничтожать всех мальчиков «разумных не по годам». Реки текли кровавые с тех пор каждый год. Мои чародеи проверяли всех детей четырех лет отроду. Всех умненьких тут же казнили. Почему я не убил тебя?
— Я обманул чародеев, я убедил их, что не особо умен. А когда вы увидели на площади мои фокусы и повелели взять к себе шутом, то не сразу поняли, кто я такой.
— Эта раса не должна была выжить. Дурные люди, людишки… Почему вы? Я столькие годы уничтожал в вас разум, придумывая разлагающие мозг и душу игры и развлечения. Почему вы не вымерли? Почему умнейшая раса темных эльфов, болезненных и одиноких исчезла с лица земли, а вы… вы… отродье…
Король почти шипел последние фразы. Злобе уже мало оставалось сил для своего выплеска, но огонь еще медленно тлел, осознавая все же что конец близок.
Вильх молчал, он машинально гладил волосы своего хилого короля и старался ни о чем не думать. Но как глупы, все-таки эти вельможи из тайного совета… Прими король этот закон по истреблению умных мальчиков пятью-десятью годами раньше, возможно и не появлялось бы таких обществ. По сути, никто не может быть умнее эльфа. Человек лишь жалкое подобие этой разумной расы. Они хотят решать все вместе, дать каждому свободу. Свобода — это власть над собой. Нельзя дурачью давать власти. Они как малые дети, как этот выживший из ума старик. Нельзя им быть равными друг другу. Это было бы величайшей бедой для человечества.
Его величество Родрик Семнадцатый Холодный и Всевеликодушнейший, наконец, закрыл глаза и успокоился. Не умер. Вильх это знал. Он переложил его на огромную кровать под бархатный красный полог. Поднял с полу потертую корону, примерил на себя, скорчил умильную рожу, описал ногой круг вокруг себя, присел в искаженном реверансе и вышел пританцовывающей походкой. Этот вечер еще не закончился. Нужно было доделать начатое королем Родриком. Ведь это же не плохая идея — убивать всех, кто может быть умнее тебя…

«Джанкой — город-герой!» — так мы с братом называли наш город в рифму или в шутку. Для меня после деревни, это был большой, нет, не так, вот так: Бооооооольшой город! Мне нравилось ходить по его улицам, разглядывать малоэтажные дома, их балкончики и окна. Для меня это были огромные дома, мне хотелось жить «на этаже», как я говорила тогда маме. Но мы не жили тогда «на этаже», наша съемная времянка стояла во дворе частного дома одной одинокой старушки.

Город был весь засажен тополями, но запомнился он мне больше кленами. Осенью их большие красивые листья заполняли парковые аллеи. Устав собирать листья в букеты, я просто влетала в их скопления на земле и разбрасывала, подкидывала веером вверх и на себя.
Максим не очень любил брать меня с собой гулять, вернее — совсем не любил. Он ведь был уже совсем большой, а тут еще эта малолетка под ногами болтается… И лезет во все дела. Но город был опасным для маленькой егозы, и одну меня не рисковали отпускать.
— Маааксим! Подожди меня, — кричала я на всю улицу, догоняя брата, — мама сказала…
— Да знаю я, что мама сказала… Сама, что ли погулять не можешь? Вон, к Наташке сходи.
— Ее нет дома, — хлюпала я носом и бежала за ним — один его быстрый шаг ровнялся моим двум вприпрыжку.
Не смотря на наши постоянные ссоры, я обожала брата. Он был для меня идеалом больших мальчишек. Когда он гладил по утрам пионерский галстук, я смотрела на него сонными глазами и думала: «мой муж будет таким же!»
— Ма-акс! А куда мы сегодня идем?
— Я иду. А ты — увязалась. Футбол у нас сегодня, матч с соседней школой. Только сиди тихо, пожалуйста, не позорь меня, а то больше вообще никогда с собой брать не буду.
— Хорошо, — обещала я очень уверенно, радуясь уже тому, что не гонят обратно домой.
На мостике через канал нас встретил Сашка Белов. Я обожала его дразнить: «Сашка-сашка-таракашка». Никогда не могла удержаться. Старший тезка злился и гонялся за мной, грозясь догнать и надрать уши. Но я была резвее и ловчее — все деревья и заборные дырки были мои. Но мне все прощалось, друзья брата особо меня не воспитывали, Максим был у них в авторитете, поэтому ко мне быстро привыкли. Только с Сашкой у нас была постоянная, но шутливая война.

На поле мальчишки долго гоняли мяч, я сидела на пригорке и оживленно болела за команду брата. Наши непременно должны были победить! Наконец, в какой-то кульминационный момент — я это чувствовала по нарастающему общему напряжению — я не выдержала, сбежала со своего пригорка и выскочила на поле… и прямо к цели!
Ох, с какой силой я долбанула по этому мячу! Как красиво он залетел в ворота!
… и как больно получила я от Максима затрещину…
— Дура что ли! Это мои ворота…
С тех пор он все равно брал меня с собой и на рыбалку, и на посиделки с мальчишками под мостом, и на пугание крапивой девчонок, и на заброшенные железнодорожные линии со старыми брошенными вагонами. Куда ему было деться — мама просила «взять Сашку», отмахнуться он не мог. Вот только на футбол уже не брал…
Так и закончилась моя спортивная карьера…

— Я, в принципе, могу и одна, — сказала Алиса, дотронувшись до шикарной гривы Льва. Нижняя челюсть его слегка дрогнула, глаза потускнели — и она поняла, что обидела его.
— Ну не обижайся, дружочек — я просто не хочу никого обременять.

— Ты для нас больше, чем просто девочка из другого мира, — сказал он.
Страшила поправил бейcболку, сковырнул ногтем гусеницу моли, больно въевшуюся в рубаху, и добавил:
— А, если честно, то мы тебя вообще хотели сделать нашим капитаном! — слова прозвучали несколько пафосно. Или это только так показалось Алисе? Но она не стала сильно об этом задумываться. Время поджимало, и надо было как-то еще обуздать этого зверского жеребца, из ноздрей которого вырывался настоящий пар, будто из дракона. Он буравил копытами грунт и в нетерпении уже был готов сорваться с поводьев.
Капитаном Алисе совсем не хотелось быть. Она привыкла справляться со всеми трудностями сама. Даже сейчас, когда из Центра пришел приказ высадиться на какую-то периферийную планетку с миссией очищения, она спокойно и с достоинством приняла эту роль, приготовившись к отправке. Друзья видели в ней хрупкую маленькую девочку, которую надо защищать и всячески поддерживать. Страшила (самый логичный из них), предложил Алисе быть ее провожатыми.
— Ну и зачем вы мне там сдались? — спросила она, теряя терпение. Страшила хитро улыбнулся и, подмигнув Дровосеку, сказал:
— Может нам тоже надо на Землю?… И у нас может быть миссия…
— Что за миссия?
— Ну… это… — Страшила замялся. Железный Дровосек пришел ему на помощь:
— Мне нужны батарейки — нынешняя робототехника деградирует, а на этой планете, говорят, изобрели замечательные батареи, подзаряжающиеся человеческо-беличьей энергией.
— Да-да, точно! — подхватил Тотошка, радостно прыгая вокруг друга, — люди бегают по кругу и вырабатывают энергию.
— А зачем они бегают? — недоверчиво спросила девочка.
— Ну как… Работают.
— Тратят энергию, для того, чтобы ее же и вырабатывать?
— Не важно, — встрял Лев, — мне нужна таблетка.
— Какая таблетка? Лев, тебе же нельзя! Помнишь, что в прошлый раз было от Озверина?
Лев задумался, загрустил и лег на коврик, поджав лапы у подбородка. Алисе стало совсем совестно, но она еще крепко держалась за свою независимость. Страшила тоже придумал себе занятие на планете:
— Мне нужны мозги! Желательно куриные. Из них варят вкусный супчик.
— Ерунда какая-то, — подумала Алиса, погладила ушко кролика Тото и закрыла книгу, на обложке которой красовалась старинная немецкая гравюра эпохи рыцарских завоеваний. На ней четыре всадника Апокалипсиса ехали по млечному пути из желтого кирпича в сторону Зеленой планеты. Страшила, Лев, Железный Дровосек и Маленькая девочка с кроликом на руках.

— Ерунда какая-то, — сказал редактор и выбросил в урну распечатки романа, — это продать можно разве что только какому-нибудь психотерапевтическому институту — как наглядное пособие по шизофрении. Да, Алиса, войди!
На пороге стояла невысокая худенькая девушка, левый глаз ее слегка косил влево. Вряд ли она о чем-то думала… Главное было — поскорее покончить с миссиией и отделаться, наконец, от этой прилипшей троицы защитников.

Продолжение «Ночного клуба», вернее его последствия

— Мам, Тебя опять в управление вызывают.
Татьяна Георгиевна затравленно:
— Как? Опять?!

Александра виновато пожимала плечами, но через телефонную трубку этого не было видно.
— Что ты опять натворила? Почему я за тебя вечно краснею?…
Дочь отодвинула в сторону трубку, выжидая несколько минут, подставляя снова:
— … когда ж это кончится? Алло! Саша? Ты слышишь меня?
— Да, мам, слышу.
— Когда прийти-то? И сколько с собой лучше коробок конфет брать? Сильно провинилась?
— Зачем конфеты?
— А мне стыдно к ним уже так ходить…
— Да не парься ты, там что-то другое нынче.

— Добрый день, Татьяна Георгиевна! — девушка встретила женщину очень радушно, отчего та немного даже смутилась.
— А я вам вот… к чаю принесла.
— Ой, да что вы, не надо! Мы вот вам лично решили приглашение вручить!
— Какое приглашение?
— у нас на площади перед «Домом кино» скоро состоится знаменательное мероприятие, в котором вы и ваша дочь непременно должны поучаствовать!
— Ой! Большое спасибо! — облегченно сказала она и присела на стульчик.
— А что за мероприятие?
— Как? Вы не знаете? — Это же Всемирный день стихов!

— Нет, ты, как хочешь, а я туда не полезу! — сказала Татьяна Георгиевна, снизу вверх глядя на грубо сколоченный довольно высокий помост, обильно украшенный всевозможными ленточками, бантами и шариками. Площадью это место можно было назвать с большой натяжкой. По сути это небольшой уголок в центре города, не заполненный домами и дорогой. Все, что туда удалось вместить, это: десять деревьев, несколько скамеек, фонтанчик и скульптурную группу «Пушкин и Наталья» в небольшой ротонде, где поэт очень живо и с вдохновением читал (видимо еще невесте) Наталье стихи. Теперь сюда вмяли еще и помост.
Народ уже постепенно прибывал.
Александра скептически оглядела «поэтическую площадь», несуразно красивый (как торт) помост для чтения стихов, лениво собирающуюся публику с листочками в руках… И, не подумав, быстро шепнула матери:
— Может, еще не поздно слинять?
— Нет, — нервно ответила она, — нас уже записали. Мы читаем шесть стихов, два лирических, два исторических и две оды.
— Какие еще оды?
— Ну как, какие? — посвященные городу!
— О боже!
— Да я сочинила, вот. Всю ночь не спала.
Татьяна Георгиевна достала из сумки кучу исписанных листков, начала перебирать. Александру забила нервная дрожь.
— Только я туда не полезу, — повторила бедная женщина, — сама лезь и читай за меня. Я писала — ты читай!
— Эээ… а может как-нибудь?…
— Нет! Дорогая! Хватит с меня позору. Зачем ты вообще сказала, что мы стихи пишем?
— Да я не говорила… Ну… почти никому…
— Точно?
Александра замялась, вспоминая недавний поход в ночной клуб, странного незнакомца…
— Но про тебя я же не говорила! — вдруг осенило ее.
— Ага! Все-таки был разговор… Тогда странно, причем здесь я.

Ну все. Пора на сцену. Александра сама не заметила, как ее подхватили и подняли на это вафельное чудо. Внизу ликовала разгоряченная стихами толпа. Только что отсюда сняли очень вдохновенного поэта. Да что грешить, она и сама ему аплодировала. Но вот чтобы читать, к этому она была не готова.
«Да я вообще не поэт» пыталась она оправдаться, глядя на выжидающую публику. Сбоку тыкали микрофоном и подначивали начинать. Ведущий сделал знак тишины и все внизу замолчали. Наступила гробовая тишина. Машины остановились. Прохожие застыли на месте, птицы подвисли в воздухе, городское радио замолчало. Внизу стояла мама. Она с надеждой смотрела на свою дочку. Ее нельзя было подвести. В толпе маячил огромный белый кот…
Так! А он здесь откуда?
Наташа подпрыгнула и помахала рукой.
А она здесь что делает?
Сознание потихоньку начало что-то осознавать…
Блин. а что будильник-то не звенит? Опоздаю же! На работу. Опять не завела… нуууу блиииин….
Дурацкий сон…

В зале громко играла музыка. Ее непривычная острота долбила сердце, динамики прорывались внутрь, настраивая на свой ритм. Но всем было весело, и никто не замечал, как мое маленькое Я пыталось остаться здесь, при жгучем желании во что бы то ни было сбежать. Как будто оно проверяло себя. Можно ли, есть ли смысл присутствовать на этом празднике жизни?

Бутылки ловко взлетали вверх, искрясь в бродячих световых лучах, ловко опрокидывали содержимое в бокалы и продолжали свое вращение в быстрых руках барменов. Помада, каблуки, юбка, длинные красные ногти и пары сигаретного дыма. Он приглашает ее, она внимательно смотрит, подает руку… Ничего не значащий танец. Нежная рука на талии, пружинистость танца, горячее дыхание, едва ощутимые прикосновения к шее, щекотание щек выбившимися прядками волос. Движение к нему, резко — от него, за руку и обратно, поворот — он за ее спиной, обнимает еще жарче, она делает покачивающееся движение, как в лодке — он улавливает, резко поворачивает к себе — поднятый подбородок — губы сближаются — но — в глаза не смотрят — поцелуя нет… танец продолжается…

На сцене играют мальчики, их задор передается всем танцующим, вокруг сцены нет свободного места. У многих либо какой-то праздник, либо они просто умеют веселиться. Им не скучно здесь.
Я думала так и сидела в темном уголке уютного дивана. Мне хотелось домой. Здесь все чужое, и я чужая, и танцевать я уже не умею, да и не хочу. Вон та пара красиво танцует. Я разглядывала их и думала: и ведь они чувствуют друг друга, и идут по полу так, как будто знают всю жизнь… а познакомились минуту назад… А может даже и не познакомились — вот он вернул ее на место и исчез в толпе танцующих. Через какое-то время я снова отмечала про себя, что слежу за этой парой. Они танцевали еще несколько раз, потом долго болтали у стойки, а потом мое внимание отвлек какой-то развеселый парнишка, раскрасневшийся от танцев и заметивший меня.
Я отмахнулась — я не танцую! Нет-нет-нет. Кажется, он расстроен. Но, что поделать — я просто не могу… В его компании было три девушки, они смеялись и, никого не стесняясь, очень раскованно вели себя. Он подходил еще раз. На третий принес мне кусочек льда и положил на ладонь. Я не знала, как это понимать — может какой-то местный обычай? Но решила, что лед в себе я должна растопить сама. Я долго деражала этот кусочек, причиняя боль рукам и внимательно наблюдая, как он медленно тает.

— Ты бы пошла, потанцевала, — услышала я над ухом. Никита держал в руках огромную фотокамеру.
— Мне скучно, зачем ты привел меня сюда?
— Так потанцуй. Или… хочешь коктейля? Мне еще поработать надо, посиди здесь.
Через несколько минут в руках у меня был бокал с трубочкой и кусочками льда. Его горько-сладкий вкус немного успокаивал. Музыканты заиграли приятную мелодию, голос солиста зазвучал особенно нежно — видимо это была его любимая песня, из тех, что что-то значат…

Ко мне подсел один стройный мужчина, он смотрел в зал на танцующих. И казалось, был тоже не особо увлечен всеобщим весельем.
Выступление группы прервал танцевальный женский номер. На сцене появились три девушки в зловещих плащах. Они начали круговыми движениями, упруго соизмеряя шаги по периметру круга. Затем одна из них взлетела на шест, обнажая ноги и вырываясь из плаща. Затем другая вплелась в это неудержимое вращение. И третья. Их дикий динамичный танец был похож на ведьмовские пляски, да и музыка была соответствующе пугающей и тревожной.

Плавно и незаметно для себя самой, я скосила взгляд со сцены на красивый профиль сидевшего рядом. Мужчина наблюдал за действием, но, казалось, его занимало что-то еще. Взгляд был рассеянным, мне хотелось понять — почему. Вдруг он посмотрел на меня, убедившись — действительно ли я за ним наблюдаю. Я не стала отводить глаз, мне стало смешно. Хотя, возможно, это уже сказалось действие коктейля.
Мужчина снова попытался смотреть на сцену, я — все так же на него. Тогда он не выдержал и повернувшись приблизился к моему уху, чтобы спросить:
— Я не загораживаю?
— Нет, — ответила я, покачивая головой. Тогда он приблизился еще, сел поудобнее и спросил, кивая на сцену:
— Вам нравится?
— Ну да… — ответила я рассеянно и тут же спростила у него:
— А вам?
— Не особо. Я смотрю на технику.
Я ничего не понимала в технике танца, поэтому не знала, чем продолжить разговор. Но через какой-то промежуток времени он снова повернулся ко мне. И тогда уже завязался странный разговор. Он застал меня врасплох одной фразой:
— Вы похожи на творческую натуру.
— Почему?
— Не знаю… Вы пишите картины?
— Нет… я пишу стихи, — зачем-то сказала я. Откровенничать на эту тему я даже со знакомыми не предпочитаю, но тут, вдруг, почему-то мне захотелось это сказать. Почему? Не знаю…
Мужчина оживился, совсем отвернулся от сцены и предложил:
— Почитайте!
Я испугалась и замотала головой.
— Нет!
— Почитайте! — попросил он еще раз, настойчиво и мягко.
Мне стало до жути смешно. На сцене девочки были уже почти раздеты, вокруг все танцевали и вливали в себя алкоголь. а этот незнакомец… просит меня почитать ему стихи… Странно — подумала я, глядя на него…
Но тут подошел Никита, вытянул меня из-за стола и потащил домой, его рабочий день закончился, и на улице уже ждало такси.