Осмысление Свободы.

Мне интересно, как Свобода трактуется в понимании Сартра. Она тесно связана у него с совестью и долгом. Осознание человеком, что в его силах и в его воле неминуемо приводит его к раскаянию в том, чего он не сделал, или в чем он участвовал, поддавшись тайным желаниям своей несовершенной души. Угрызения совести здесь абсолютизированы, возведены в закон дальнейшего существования, — это кара богов, возмездие в виде лишения свободы думать иначе. Это путы, сковывающие сознание, не дающие ему расслабиться и погрузиться в забвение от осознания своей вины.

И вроде бы есть преступление (убийство царя, в котором участвовал весь город своим молчанием, понимая, что это молчание и бездействие – есть тоже преступление), и налицо – наказание. И все вроде бы закономерно. Но вот странная фраза Юпитера о раскаивающихся жителях Аргоса:
«Совесть у них нечиста, им страшно, а запах страха, нечистой совести услаждает обонянье богов»

Зачем это богам? Им непременно нужно доказательство своего могущества в виде равновесного распределения добра и зла? Пока человек боится – он верит. Пока знает, что наказан и наказан не зря, даже знает, за что, более того – смиряется с этим и живет, нормально воспринимая все – при этом он несвободен. Несвободен от своего страха, от своего раскаяния, от своего несовершенства. А потому видит свое место в системе, созданной богом. Человек ощущает себя частицей, нужной, необходимой, он на месте, а значит все в норме. Это и есть гармония, создаваемая богами: держать все на своих местах.

Но Сартр нарушает эту гармонию, он с ней не согласен. Страдания людей не внушают доверие его герою, пытающемуся понять желание богов навязать такую гармонию новому сознанию – сознанию «новой формации». Это Орест, личность, одновременно и принадлежащая этой системе и выпавшая из нее.

«Отчего ж я так невесом, при стольких камнях в голове?» — говорит Орест о своей памяти, заполненной знаниями о мире. Эта легкость в нем – свобода выбора. Набор знаний дает возможность руководить своими поступками, распределяя свои устремления, как заблагорассудится душе. При наличии знания о множестве направлений и выбор становится богаче и свободнее:
«…вы свободны взять на себя любые обязательства и знаете, что никогда не следует себя ими связывать, — короче, вы человек высшей формации…» — Педагог Оресту.
«…ты дал мне свободу нитей, оторванных ветром от паутины и парящих высоко над землей, — я вешу не больше паутинки и плыву по воздуху» — Орест педагогу. Там же: «Запахи и звуки, шум дождя по крыше, дрожание света, — все скользило по мне, скатываясь по моему телу – я не пытался ничего ухватить, я знал уже, что все это принадлежит другим, никогда не станет МОИМ воспоминанием»

Сартр показывает свободного героя, любуясь его красотой и чистотой. Им возвеличена свобода до такой степени, что трагедия заключается именно в потере этого состояния.
Юпитер, как и любой другой бог, чувствующий, что теряет свое влияние, никогда не смирится с существованием такой личности. Орест – враг даже не самого бога, а той гармонии, что он воцаряет в мире. Это чуждая системе единица, понявшая себя не как часть целого, а как целое вне целого. И на счастье богов, наверное, что таких героев не много. И понятно здесь беспокойство Юпитера, говорящего царю Аргоса:
«Мучительный секрет богов и царей: они знают, что люди свободны. Люди свободны, Эгисф. Тебе это известно, а им — нет».

Но даже одного, знающего об этом, достаточно для беспокойства. Как опасна может быть такая личность устоявшемуся порядку, где достаточно одной статуи бога, чтобы принимать на веру его закон…
«Нужно, чтоб и они смотрели на меня: пока взор их прикован ко мне, они забывают смотреть в себя. Если я забудусь на мгновение, если позволю им оторвать взгляд…» — Юпитер Эгисфу о своей статуе.

«Если свобода вспыхнула однажды в душе человека, дальше боги бессильны. Это уж дела человеческие, и только другие люди могут либо дать ему бродить по свету, либо удушить» — Юпитер Эгисфу об Оресте.

О, да! Опасно это, дозволять понимать все, что хочется понять человеку.
«Я свободен, Электра. Свобода ударила в меня как молния» — Орест.
Но если «Все было предначертано. В один прекрасный день человек должен был возместить мои сумерки», как сказал Юпитер Оресту, то почему боги это допускают? Или свобода здесь — ящик Пандоры? Человек, помыслил богов несовершенными в допущенной оплошности, или это вовсе не оплошность, а специально задуманное событие, которое должно было произойти в мире человека?

«Я не хозяин и не раб, Юпитер. Я сам – свобода! Едва ты создал меня, я перестал тебе принадлежать» — Орест Юпитеру.
Орест берет вину города на себя, уводит за собой богинь мщения и стаи мух, обрекая себя на вечное раскаяние, — он жертвует свободой, но при этом все равно остается свободным в своем выборе. Он – персонификация перелома в сознании, дающего импульс к рождению нового сознания – сознания новой формации. Это толчок к поиску нового решения – другого, пусть даже и через жертву, но ради других и ради самого представления о свободе.

Возможно, это еще не все о Свободе, но мессия ушел, забрав с собой мух… оставив память о возможности сделать выбор не в свою пользу… но в свободе сделать этот выбор…

Стекая хвостом за стены,
Усами мой сон щекОча,
Сойдешь со своей арены
Тигровостью диких строчек.

Рывком между мной и миром
Прочертишь границу веры
В заботе о чахлом клире
Придуманной страхосферы.

Но я – это только капли,
Сочащиеся сквозь щели, —
Твой рык их прогонит вряд ли
Наполнить чужие мели.

Дразнению нет предела:
Мой зверь или я? Но схватка
Похожа на ломку тела,
Где больно и все же сладко…

Так верность в полосках света,
Когтями впиваясь в зданье,
Все бродит по стенам где-то,
Следя за моим дыханьем.

То были врата не рая —
Портал, где сидел наш пес…
Зачем он тебя облаял? —
Прости, не ко мне вопрос.
Он, видимо, видел много
В сумме всех этих глаз,
Приняв оскал за тревогу
И сжалившись в первый раз.

Я видела это дело,
И было уже не смешно
Стоять в бреду у предела
И ждать, чтобы все прошло.
Меня же он чуть не цапнул
За дерзость наивных рук
В попытке в подкормку капнуть
Раствора дурных наук.

Мы сделали вид, что порознь
К дыре этой приползли:
Ты белый весь, как изморозь,
Я — черная от золы.
Сссобака ж глотала тину, —
Наш долбанный перформанс,
Но я изогнула спину
И кошкой нырнула в транс…

Метки: стихи

Как-то неожиданно выяснилось, что колодец, из которого я беру воду для своего варева, оказался еще и входом в лабиринт. Любопытство толкнуло нырнуть в него, но пришлось сразу же оглянуться назад и задать вопрос одной из стен: Не является ли причиной желания войти в лабиринт желание из него выйти?
— Да, если решение добровольное.
Но стены не говорят, на то они и стены. Я огляделась по сторонам, но ни с кем не встретилась взглядом. Возможно это и есть первый тупик — уже на входе верить, что ты слышишь ответы…
Но путь предстоял еще долгий, останавливаться нельзя.

Я шла и думала: что может служить причиной недобровольного погружения в колодец — это когда тебя туда толкают? Или надо спастись, а больше прыгать некуда?
Неизбежность или необходимость…
На этой мысли я чуть не наступила еще в один колодец, он был похож на черную дыру-бездну. Может быть через нее можно было бы выйти, проверив выход это или еще один тупик. Но я не проверила, просто запомнила, где она находится.
Интересно было взглянуть и на другие тупики.

Вообще тупиков было довольно много, и не сразу они таковыми казались. Порой они принимали видимость различных миражей: от открытых проемов с цветной вставкой — картинкой моего родного пейзажа, до навязчивых проводников, уверяющих, что именно они и выведут.
Особенно приглянулся один толстяк, что призывал вообще никуда не идти, а оставаться на месте и сидеть рядом с ним — ведь и так все хорошо. Мне, и правда, было весело сидеть с ним, наблюдая за полетом мухи, фиксируя траекторию ее полета перед посадкой на мой нос. Но когда пришла мысль о том, что и я когда-то заплыву таким же жирком, как и мой улыбчивый непроводник — стало скучно, да и ноги начали отекать, захотелось встать и размяться.

Однажды мне предложили сделку: пообещали, что выйду оттуда относительно безболезненно, но при этом потеряю время и обрасту белой бородой. Но где-то в глубине меня все-таки еще спала женщина… В этот момент она проснулась и яростно запротестовала и против первого, и против второго.
Видимо, мои сомнения достали даже стены. Тогда они пошли на хитрость и рассказали, как множить себя усилием воли, чем, собственно, они и занимались, создавая очередные преграды. Когда стало понятно, что воспроизведение себя в другом — это только продление лабиринта, стало вообще тошно… Это был один из самых прекрасных миражей на моем пути…

В какой-то момент показалось, что лабиринт, наконец, понял, что я просто играюсь, ловя кайф, и не иду, а плыву, словно по реке, ожидая водопада полного пофигизма с той же самой бездной, но в надежде, все-таки, ее обойти, перепрыгнуть, чтобы и дальше плыть, пока взбешенный моей несерьезностью лабиринт сам не выпихнет меня обратно на поверхность — дожевывать траву любимого мной пейзажа.
Убрать улыбку? Но разве я могу…
Лабиринт этот стал моим домом. Наверное поэтому я и расслабилась, влезая в домашние тапочки и корча рожицы зеркальному отражению того варева, что помешиваю каждый день, подливая воду из того же колодца.

Исчерпав всевозможные практики
Перехода в иные миры,
На задворках чужой галактики
Самовыбросился из игры
Мой стальной, как обломок смысла,
Космолетно-ракетный мобиль.
Тишиною над ним повисла
То ли боль, то ли злость от боли.
Звезды выжегли на ладони
Знаки силы в пантакле страсти —
Не понять, не стереть… А стоит
Изменять, что не в нашей власти?
Пережить, в кулаки сжимаясь,
Проболеть, до утра дожив,
Что мне делать, скажи, осталось,
В клетку волю свою вложив?

1.
— Кто это? — спросил Хан, сверля меня взглядом. Глупый вопрос. Уместнее было бы спросить: «Чей это?» или «Твой?». Я спустила на пол маленького Чуика и пошире открыла дверь, гостеприимно впуская в дом того, кого уже и не ждала.
— Он похож на Чуи, — задумчиво произнес Хан, внимательно вглядываясь в глубину детской комнаты, — подожди, а сколько их там ваще?
— Трое. Это, и правда, дети Чуи, — решила я тут же развеять его сомнения.
— Ага, вот значит как…
В глазах бродяги появился весьма неприятный огонек. Но я специально сделала паузу, наслаждаясь его нагнетающимся гневом.
— Друг называется, — продолжал Хан.
— Ты о чем?
Видимо, мой вопрос прозвучал издевательски. Ну, да я и старалась.
— А так всегда: понадеешься на кого-нибудь…Я ведь его просил позаботиться о тебе…Позаботился значит…
Мне стало смешно. Еле сдержалась, чтобы не засмеяться, но предательская улыбка все-таки вылезла. Это его не взбесило, но насторожило. Когда же мавр уже почти почувствовал подвох, его губы задрожали, он что-то собирался сказать, но не успел, — в дом вошел Чуи, с женой.

2.
— Тебя не было целую вечность…
— Всего-то лет десять.
— Пятнадцать.
— А, ты знаешь, я бы не удивился, если бы у тебя на самом деле кто-нибудь был…
— А у меня есть.
— Кто? — испуганно, почти с отчаянием в голосе спросил Хан, повернувшись ко мне. Я не смотрела на него. Взлетная площадка подготавливалась к отправке большого торгового корабля. Суета, беготня, крики, шум двигателей…Как я устала от этой суматохи…Может быть мне тоже нужно было сбежать однажды? Затеряться где-нибудь в космосе?…
— Да мне-то вообще — все равно. Не отвечай. Я все понимаю…У тебя должен кто-то быть. Какой с меня толк? Тем более, что война с Киприанцами возобновляется…
Я чувствовала, как его руки медленно поднимаются к моим плечам, застывают в нерешительности прикоснуться… И время замирает…
Резко обернувшись — вижу только его глаза, больше ничего! Больше нет ничего!
— Ты! — говорю ему, — Это ты!

Не знаю как, но это произошло — мое Я со всей остротой восприятия ощутило себя не в чем ином, как в мыльном пузыре. За прозрачной оболочкой виднелось нечто очень красивое, его было намного больше, чем содержимого сферы. Это внешнее переливалось всеми цветами радуги, хотя, возможно (возникло такое подозрение), видимость искажалась самой мыльной преградой.
Ох, как же захотелось сразу прикоснуться к этой радужной волшебной основе! Но возникло подозрение: а не лопнет ли? Можно было, конечно, и не рисковать, но зачем нам воля, если мы боимся ее проявления? В общем, мое Я не выдержало и прикоснулось к тому, что отделяло его от Не-Я.

А что могло еще произойти в момент соприкосновения? — только инвертирование
относительно точки касания…
Мир внутренний будто вывернулся наизнанку, заполняя собою все вокруг, обволакивая свернувшийся в шар мир внешний. Лишь оболочка осталась на месте. А что ей сделается? С иллюзией никогда ничего не происходит, не смотря на ее якобы хрупкость…

И вот интересно — что стало с мирами. Я разлилось повсюду, по всем направлениям от шара, Я стало больше чем Не-Я.. С каким любопытством оно разглядывало теперь моря, горы и облака, ужавшиеся до предела в пространство сферы.
— Ах вы мои маленькие! — с умилением думало о них новое-Я, — надеюсь вам там уютно? А я ведь заботливее вас, вы мне не безразличны, как я — вам…

Внутри шара, и правда, все было по-прежнему — равнодушно по отношению к противоположной стороне, — как бы само по себе… Казалось, Не-Я даже не заметило, что произошло… Реки текли как и раньше, ветер насвистывал ту же песню, трава тянулась к тому же ослепляющему солнцу. Это сильно насторажило мое-Я. Чего-то не того, видимо, оно ожидало…
Может быть не почувствовало должного состояния власти? А что нужно для того, чтобы осознать, что обладать властью и полной свободой может в полной мере не то, что окутывает собою меньшее и имеет при этом большее пространство, а то, что само по себе не имеет границ? И решение напрашивается пока только одно: именно иллюзия не имеет ограничений. Даже, если представить ее в виде этой сферы…
Попробуйте к ней прикоснуться и тут же увидите, как пальцы погружаются в зыбкость, прозрачность и иронию видимости, кажимости… без которой, к сожалению, а может и к счастью, мы пока обойтись не можем!
Остается, правда, еще вариант, при котором оболочка мыльного пузыря может лопнуть от неосторожного касания. Тогда Я сольется с Не-Я. Получится: Я-Не-Я. А это уже абсурд.
Так что пусть все будет на своих местах — так спокойнее 😉

Ты можешь, конечно, не верить
И пальцем крутить у виска,
С тоскою смотреть на двери
И думать, что я близка
К порогу своих безумий,
Когда начинаю сказ
Из выброшенных раздумий —
Нелепо и напоказ
О том, что я жду дракона
Из выдуманной страны,
С перил своего балкона
Навстречу бросая сны;
О том, как смеются крыши,
Подмигивая луне;
И страх, углубляясь в ниши,
Все думает обо мне…
О том, что весь мир не сказка,
А просто обычный бред,
И логика в нем — отмазка
Для тех, кому нужен след…
Но я не боюсь остаться
Лишь тенью среди людей.
МОЯ эта роль! И сдаться
Пока не желаю в ней.

Сцена завешана белым полотном. По сторонам: слева – столик с ноутбуком, справа – стол с компьютером. За компьютером молча сидит Иван, уперевшись руками в стол, напряженно глядит в монитор.
Отвернувшись от ноутбука, обняв колени, с обиженным видом сидит Александра.
Разговаривают, глядя в мониторы.

Иван (медленно): Так ты писала трагедию?
Александра (резко в ноутбук): Ну конечно, а ты что?
Иван (смеясь): Вот те на! Значит, мы просто не поняли друг друга.
Александра: Не поняли! Ты же сам сказал…
Иван: Ну, ладно, ошиблись. В другой раз будем внимательней. А с этой пьесой-то что?
Александра: Это не трагедия (пауза), в трагедии обычно кто-то умирает.
Иван (воодушевленно): А, ну давай, убьем кого-нибудь. Вот, Пьера, например.
Александра: Нет, Пьера жалко, ему и так досталось…
Иван: Тогда Арля.
Александра: Не могу – Арля. Прикипела к нему… Может, еще потом что-нибудь про него напишу.
Иван: Коллетт? …раз болеет…
Александра: От насморка?
Иван: Ну, не знаю тогда. Может, Мишелину?
Александра: Неправдоподобно, в финале таких героинь принято замуж отдавать.
Иван: Не обязательно. И вообще, она могла бы заблудиться, найти ручей поглубже, нарваться на ревнивого «принца» (задумался), да и блохи в те времена зверские были…
Александра: Ага, блохи! – Загрызли до смерти! (Смеются)

Иван (просмеявшись, после паузы): Неохота переписывать…
Александра: Да и не надо. Мне нравится, что у нашей пьесы нет конца, пусть все так и останется. А мне больше нравятся живые герои.
Иван: Дописывай тогда эпилог, и что-нибудь новенькое начнем.
Александра: С тобой? Снова? Да ни за что на свете! Да, чтоб я еще раз…
Иван: Жаль, а у меня тут идейка новая…
Александра (громко): Нет, с тобой я больше писать не буду! (пауза) …а что за идея?
Иван закуривает сигарету, улыбаясь смотрит в монитор и берется за мышку.
Александра искоса, с любопытством смотрит в ноутбук.

На белом полотне сцены появляются тени – силуэты героев, ходящих за ширмой:
Тень Пьера, с трубкой, облокачивается обо что-то и курит. Сверху, как по лестнице, спускается тень Коллетт. Пьер галантно подает ей руку. Внезапно появляется тень Арля, отталкивает Пьера и подхватывает на руки Коллетт, кружит и ставит на ноги. Замирают, глядя друг на друга. Выбегает тень Мишелины, создавая суматоху и сбивая всех с ног, прячется за спиной Арля. Следом с вытянутыми руками и повязкой на глазах появляется тень Джека, ловит Арля и снимает с глаз повязку. Мишелина от смеха падает на пол. Постепенно выходят и все остальные действующие лица. Поднимается белая ширма, и тени становятся актерами. Все подходят к краю сцены и кланяются.
Занавес.

Акт четвертый

За столиком с компьютером неподвижно сидит Иван. Достает сигарету, и начинает ее крутить пальцами, разминая табак. Потом ломает сигарету пополам, и запихивает назад в пачку.

Иван (растерянно): Не понимаю… Вроде бы, должно быть смешно… Должно быть…

Встает со стула, и начинает расхаживать по сцене, разговаривая сам с собой.

Иван: Актеры выясняют отношения, а зрители принимают это за игру.
(не уверенно) Действительно смешно! Вот только болезнь Коллетт… Это уже не смешно.

Подходит к компьютеру. Снова достает пачку сигарет, вытаскивает сломанную сигарету, и с удивлением рассматривает. Потом запихивает назад в пачку.

Иван (уверенным тоном): Ну, и чего я голову ломаю? Остался последний акт. Уже поздно что-либо менять. Как говориться, коней на переправе не меняют.

Садится за компьютер, выдвигает клавиатуру, и начинает набирать текст. Поднимается занавес, и зрители видят разобранные подмостки, декорации, сундуки, ящики и пр. На переднем плане Пьер и Коллетт.

Действие первое

Пьер сидит на сундуке. Рядом стоит Коллетт.

Коллетт: Зря ты всё ему рассказал.
Пьер (с тоской в голосе): Знаю… Я перебрал вчера немного… Лишку хлебнул…
Коллетт (удивленно): Так ты был пьян? (задумчиво) Странно, что никто этого не заметил…
Пьер: Это потому что я постоянно пьян. А вот если появлюсь трезвым, то все сразу заметят…
Коллетт: Теперь я понимаю, почему ты заговорил о моей болезни…
Пьер (удивленно): А чего тут понимать? Перебрал я+ А ты-то зачем подтвердила? (возмущенно) Ладно, я был пьян… А ты? Ты тоже к бутылке приложилась?
Коллетт (возмущенно): Так я и впрямь простыла! Кашель, сопли текут, в ухе стреляет…
Пьер (удивленно): А лекарь тут причем? Лекаря зачем приплела?
Коллетт (возмущенно): Ничего я не приплела! Лекарь сказал, что болезнь ушла в глубь. Пилюли не помогут. Нужно только кровь пускать. А я крови боюсь.

Появляется Арль. Удивлено смотрит по сторонам. Замечает Пьера с Коллетт, и подходит к ним.

Арль: А где все?
Коллетт: Завтракают.
Арль: А вы почему не со всеми?
Коллетт (с тоской в голосе): Пришлось отказаться от завтраков. Итак, с трудом в платья влезаю. Там, где у меня раньше была талия…
Пьер (перебивает ее): Ты сама — Талия!
Арль (Пьеру): Ты, хочешь сказать, что теперь талию ей можно сделать на любой высоте?..

Некоторое время молчит, рассматривая супругу. Потом снова обращается к Пьеру.

Арль: А ты, почему не кушаешь?
Пьер: Я уже. Сходил в трактир, и там позавтракал.
Арль (обращаясь к Коллетт): А я?

Коллетт пожимает плечами. Арль снова замолкает. Потом начинает вертеть головой по сторонам. Рассматривает сложенные возле фургонов подмостки, декорации, сундуки.

Арль: Что-то я не понял?..
Пьер (со стоном): Что ты не понял?
Арль: Мы только приехали в этот город, или собираемся уезжать?
Пьер (язвительно): А это, как ты решишь.
Коллетт: Уезжаем.
Арль: Тогда где остальные?
Коллет (вздыхая): Завтракают…
Арль (бьёт себя по лбу ладонью): Правильно! Завтракают. А я, уж было, решил, что они разбежались, паразиты.
Коллетт: Они и разбежались, только потом вернулись.
Арль (задумчиво): Что-то припоминаю… Ах, да… Я же видел Казимира с синяком под глазом… Здорово я ему заехал!
Пьер: Это не ты.
Арль (удивленно): Не я+ А кто? Кто еще посмел дать в морду моему актеру?
Пьер: Скорее всего, какой-нибудь торговец, обнаруживший у себя на голове растущие рога.

Действие второе

Постепенно, на сцене появляются другие актеры. Некоторые присаживаются на сундуки, и начинают набивать трубки.

Арль (приказным тоном): Курить будем потом. Подошли все сюда!
Пьер (Арлю): Можно я посижу? Что-то мне сегодня нездоровиться.
Арль: Сиди, старый паяц! Скоро ты и на сцене будешь признаваться в любви, не вставая с кресла.
Пьер: Так… Я вроде бы не в любви признаюсь?..
Коллетт (раздраженно): Хватит вам! Иначе мы никогда отсюда не уедем.

Все актеры подходят к Арлю, Пьеру и Коллетт.

Арль (возмущенно): Лодыри и бездельники! Вам только бы брюхо набить, покурить трубочку, соблазнить чужую жену!
Пьер (со стоном): Арль, говори по существу. Итак, голова раскалывается+
Арль (Пьеру, шёпотом): А о чем я должен говорить?..
Пьер: О чем угодно, только не ругайся. Громкие звуки звучат колоколом в моей больной голове…
Арль (Пьеру, раздраженно): Только не надо о своей голове! Сколько я помню, она у тебя постоянно болит по утрам. Словно ты не актер, а горький пьяница!
(обращается к остальным) Вчера, когда вы разбежались по кабакам, лавочкам и лавочницам, мы втроем сыграли мою новую пьесу про Фаустуса, и неплохо заработали. Но вы не получите ни гроша! И больше нам здесь делать нечего. Нас ждет дорога.
Коллетт (Арлю): Они знают об этом со вчерашнего вечера. Пусть укладывают вещи, и трогаем.
Арль (задумчиво): Почему у меня такое чувство, что чего-то не хватает+
Казимир: Мишелины не хватает.
Арль: Какой Мишелины?
Мишелина (из-за спины Казимира): Вот именно, какой еще Мишелины не хватает?
Коллетт: Джека нет.
Арль (возмущенно): Ну, что за напасть! (Казимиру) Ты не знаешь, где он?
Казимир: Нет. Я его не видел.
Пьер: Я догадываюсь, где он может быть.

Мишелина, одетая в платье знатной особы, отталкивает в сторону Казимира и подходит к Пьеру.

Арль (Мишелине): Почему ты в костюме? Зачем в дорогу одевать платье принцессы?
Мишелина (Арлю): Я просто его померила.
(Пьеру) И где он может быть?
Пьер: Сегодня утром, направляюсь к трактиру, я видел его возле булочной. Наверное, у булочницы. Я слышал, что она молода, и причем, вдова…
Арль (повелительным тоном): Казимир, ну-ка, быстро, сходи и приведи сюда этого лоботряса.
Мишелина (гневно): Ну, уж нет! Я сама за ним схожу!
Убегает за кулисы. Все расходятся, и начинают заниматься укладкой имущества.
Занавес.

Действие третье

Улица. Дверь в булочную. Возле двери стоит Джек с топором в руках. Утирает потный лоб. Что-то бормочет недовольным голосом. Появляется Мишелина в костюме принцессы.

Мишелина (декламируя): Так вот ты где, мой глупый и неверный паж? Как это понимать. Меня посмел ты променять на пару булочек, презренный!
Джек (заикаясь): Солнышко, о чем ты? Я просто помог одинокой женщине, поколол дров… (в сторону) Чуть палец себе не отрубил этим тупым топором…
Мишелина (декламируя): Не ты ли, клялся мне в любви? Не ты ль дарил мне блохоловку?
Джек: Ну, прекрати, родная… Ты не на сцене…
Мишелина: Мой глупый паж учить меня решил? Как смеешь ты, презренный из людей?
Джек (смущаясь): Не привлекай внимание зевак…

Вокруг них начинает собираться толпа прохожих. Раздается смех и аплодисменты. Слышится звон монет. Из двери появляется булочница. Симпатичная, но внушительных габаритов женщина. Оценивает обстановку, и направляется к Мишелине.

Булочница (грозно): А ну пошла отсюда! (поворачивается к Джеку) Ты поколол дрова? Тогда ступай на кухню.
Мишелина (булочнице): Как смеешь ты, ничтожная особа, со мною дерзким тоном говорить?
Булочница: Я тебе сейчас покажу и особу, и дерзкий тон.

Размахивается рукой, но Мишелина перехватывает ее руку, дергает на себя, потом резким движением выкручивает. Разворачивает булочницу лицом к открытой двери, и дает ей пинка. Та влетает в дверь. В глубине помещения раздается грохот.
Толпа увеличивается. Слышен хохот, звон монет, аплодисменты.
Джек с растерянностью наблюдает за происходящим. Потом приседает на корточки, и начинает собирать деньги, бормоча: Куплю ей еще одну блохоловку — может успокоится?
Мишелина некоторое время смотрит в открытую дверь. Из булочной слышны громкие рыдания. Удовлетворённая девушка поворачивается к Джеку. Тот, заметив ее внимание, вытягивается в струнку.
Мишелина делает взмах рукой перед лицом Джека.

Мишелина (удовлетворенно): Поймала!
Джек (с надеждой в голосе): Блоху поймала?
Мишелина (гневно): Тебя поймала, жалкий шут! Что ты нашел, в ничтожной той особе?
Джек (умоляющим тоном): Ну, хватит… Я прошу…
Мишелина (гневно): Прощенья нет! При жизни нет прощенья!

Толпа все более увеличивается. Смущенный вниманием Джек вертит в руках топор. Потом вдруг засовывает его себе за пояс, подходит к Мишелине, быстрым движением поднимает девушку на руки и уносит прочь. Из булочной слышится крик: Верни топор, скотина!

Действие четвертое

Фургоны готовы в дорогу. Возле них собрана вся труппа. Арль дает последние указания.

Арль: Значит, через полчаса отправляемся. Никаких лавочек, никаких трактиров, никаких лавочниц. Никого я ждать не собираюсь. Кто опоздает — пусть догоняет, или остается в этом мерзком городишке.
Пьер: Маршрут прежний?
Арль: Да! (задумчиво) А что у нас за маршрут?
Пьер: С севера на юг. Скоро осень. Мы всегда движемся от осени к лету.

Появляется Джек. Через плечо у него перекинута брыкающаяся Мишелина.
Джек подходит к Арлю, и отпускает ее на ноги.

Джек (как бы оправдываясь): Не хотела уходить…
Арль (Мишелине): Ну, и когда прекратятся эти фокусы? Почему каждый раз мы должны тебя разыскивать?
Мишелина (задыхаясь от гнева): Меня? Это кто кого разыскивал! Этот жалкий человечишка уже присмотрел себе булочницу, теплое местечко…
Арль (грозно): Прекрати! Я устал от твоего вранья! Не считай меня за дурака! Я прекрасно помню, что именно Джек вызвался тебя разыскать! Иди, переодевайся в походное платье. Через пятнадцать минут мы отправляемся.
(поворачивается к Коллетт) А ты проследи за ней!
Мишелина, бросив гневный взгляд на Джека, уходит. Следом за ней Коллетт.

Пьер (Арлю): Следуем в обычном порядке?
Арль: Да! А какой у нас обычный порядок?
Пьер: В первом фургоне я, Коллет, Мишелина. Джек за кучера. Далее…
Арль: Все! Достаточно! Меня устраивает такой порядок.
Казимир: Может, тронемся? Чего ждать? Люди на месте. Всё собрано, уложено.
Пьер (ехидно): Не терпится? Боишься, что заявится торговец.
Казимир (вздыхая): Если бы только торговец+ Может явиться и супруга означенного господина. А это гораздо хуже…
Арль (Пьеру): Так! Ты еще раз проверь людей, а я посмотрю, всё ли мы загрузили.
Пьер: Как скажешь.
Арль: Остальные по местам. Никаких перекуров, все в фургоны.

Уходит за кулисы. Остальные, переговариваясь, направляются к фургонам. Пьер отворачивается, достает из-за пояса маленькую фляжку, и делает внушительный глоток. Морщится, и тоже идет к фургонам.

Действие пятое

Степь. Унылый пейзаж. В первом фургоне Джек сидит за кучера. За его спиной Пьер и Коллетт.

Пьер (вздохнув): Наконец-то!
Коллетт: И не говори. Так надоел этот город. Какая-то у нас неудачная гастроль в этот раз. С самого начала все пошло наперекосяк.
Пьер: Я бы не сказал, что неудачная. Князя раскрутили, вчера вечером неплохо заработали… Еще одним фургоном обзавелись.

Достает из-за пояса флягу, и делает глоток. Потом протягивает ее Коллетт. Та мотает головой. Вздохнув, Пьер делает еще глоток, и прячет флягу за пояс.

Пьер: Вот тебе нравится такая жизнь?
Коллетт: А я другой не знаю.
Пьер: И я. Но старость подкрадывается. Арль уже теряет память. Мишелина из девочки превратилась в девушку… Красивую девушку. Но своенравную и капризную… Роз хочет замуж…
Коллетт: Да! Что будет с нами, когда Арль совсем потеряет память? Не сможет сочинять, играть на сцене?..
Пьер: Что будет? Ты будешь за ним ухаживать. Я просить подаяние у дверей трактиров. Казимир вернется к одной из своих жен или в каменоломни. Мишелина и Роз выйдут замуж…
Коллетт (печально): Мишелина не сможет жить, как обычная женщина. Ее ждет моя судьба — судьба актрисы бродячего театра.
Пьер: Ну, зачем ты так печально! Может театр будет не бродячим?
Коллетт: Нет, скоро она заменит отца. Ее ждет дорога. Дорога без конца…

Некоторое время едут молча.

Коллетт: Ты проверил, все люди на месте?
Пьер: Джек перед нами. Мишелина (оборачивается и смотрит вглубь фургона) спит. Казимир готов скакать впереди лошадей, только бы подальше убраться… Остальные никогда не отстают.
Коллетт: Да, ты прав.

В это время на противоположном конце сцены появляется Арль. Он бежит за фургонами, и кричит: Стойте! Куда вы без меня! Остановитесь! Меня забыли!

Как бы издалека слышится тихая музыка. Это песня. Пока еще музыка без слов. Но звук постепенно нарастает, и до зрителей доносится:
«…Акробаты, клоуны и мимы —
Дети горькой правды и отваги.
Кто мы в этой жизни — пилигримы,
Вечные скитальцы и бродяги…»

Занавес.