Ты думаешь, стала примерной
В тисках твоего огня?
Смотри же: я — ось Вселенной!
Вращайся вокруг меня!

Под звук раскаленный джаза,
В движении гибких тел
Проснись, осторожно, не сразу,
И выброси, что имел.

Поверь, это все — страданья,
Ненужности бытия;
Их нет, как и нет всезнанья, —
Осталась лишь только Я!

Не бойся и пей за встречность,
Забудь о пути назад,
И я верну тебя в вечность,
Вливаясь как сладкий яд.

Зачем я ищу причины
Дурацкой своей болезни
И спорю опять с мужчиной,
Что пить или есть полезней?

Изменчивость иллюзорна,
Хоть мир на китах качает.
Что ж, верить не так зазорно,
Как кажется поначалу.

Но я не люблю селедку.
И градус со мной не дружит;
Он жжет, почему-то, глотку
И жабу упорно душит.

Пирожное? — Это с толком!
Давай же! Но, что так мало?
Сказал бы: «Да ешь хоть сколько!» —
Душа бы не так страдала…

Но, хватит, наверно, спорить,
Ища для леченья музу, —
Я лучше включу love story,
Отдавшись на время блюзу.

— Я хочу выйти!
— Прямо сейчас? Без скафандра? — спросил Глеб, всматриваясь в мои глаза так серьезно, как будто старался еще и взглядом что-то сказать. Возможно, он просто хотел меня понять — мелькнула такая мысль, но тут же отлетела в сторону, — когда это он пытался понимать мои поступки и слова?… Но этот серьезный взгляд настораживал и даже пугал. Может быть, Глеб, наконец, проснулся? И заметил, что я рядом, я — живая, двигающаяся, создающая звуки и мешающая ему спать… отвлекающая от него самого?…

Абсурдный поступок? А в чем он, собственно, абсурден? То, что я хочу выйти, а там — пустота, темнота и безразличие? Но здесь… здесь ведь тоже самое! Глеб говорит, что я все далаю наоборот. Его это бесит. Он злится, свирепеет, и с каждым мгновением все сильнее и сильнее сдавливает мое запястье, — ему кажется, что таким образом он сможет меня приструнить и остановить. Но где уж ему! Теперь я смеюсь. Я добилась, чего хотела — он проснулся. Поэтому мои поступки не кажутся мне абсурдными. Я прервала цепочку иллюзий, попытавшись создать новую. Но, если новую он отбросил резко и с раздражением, то от старой ему еще отвыкать и отвыкать… Возможно, он слишком сильно слипся с ней.

Как ему еще объяснить, что наш домик вовсе не космический корабль, а за окном не вакуум черного космоса, а цветущая летняя поляна, с бабочками, кузнечиками и одуряющим запахом земляники? Мой спутник просто не в состоянии это принять.

Глеб говорит, что все за стеною является космосом. Но поляна, лето? Может, и они тоже там есть?
— Возможно, — уже не отрицает он, — но это еще надо доказать, а выходить вот так с бухты-барахты — опасно, тем более такой взбалмошной и непредсказуемой.
Меня это немножко обидело, но Глеб начал убеждать меня, что я могу быть не права:
— Сама подумай: эти твои идеи так быстро приходят в твою непутевую головку, что ты, еще даже не успев их проверить, лезешь сразу воплощать их в жизнь.
— А как я их иначе проверю?
— Хотя бы обдумай лучше. Еще недавно и ты верила, что нельзя выходить за дверь без скафандра. Откуда взялась эта дурная идея?
— Я вдруг поняла, что ты меня не знаешь.
— Еще одна глупость…
— Нет-нет, послушай! Ты сегодня утром пролил на меня клюквенный морс и даже не заметил этого. А я сидела у тебя в ногах и смотрела в звездное небо, но я была так близко, что чувствовала твой пульс, я была рядом. Но тебя не было здесь, ты смотрел на звезды, пил морс и зевал. А когда на меня пролилась эта жидкость…
— Ты решила выйти в космос, — перебил меня Глеб и засмеялся.

— Нет, я просто создаю новую иллюзию, чтобы выйти из первой.
— Да с чего ты вообще взяла, что мы спим?
— Потому что слишком долго ничего не меняется. Даже вот эти звезды — на том же самом месте. И мы никуда не летим, не движемся, мы застыли в этом космосе, как на звездной карте.
— Дурочка.
— Знаю. Но, отпусти мою руку. Я все-таки выйду!

— Ваши права, пожалуйста! Авторские.
— За что? Я, вроде, не сильно гнал…
— Багажник откройте. Так, что здесь: Сартр, Ницше, Кафка…
— Это не мое! Мне подбросили!
— Разберемся. Что уже успели прочесть?
— Да ни в одном глазу!
— А чем тогда так несет?
— Бредом, но это мой — болею я…
— Дыхните-ка в строчку… Точно, бред…
— А почему вы вон того пропустили? Он вообще с Марксом спит…
— У нас свободная трасса.
— А я тогда причем?
— Просто акция сегодня: каждый пятый гонщик — нарушитель.
— Ух ты! И я как раз пятый?
— Нет, вы как раз гонщик.
— И что вы выдаете?
— Не выдаем, а отбираем. Ваши, права, пожалуйста!

Не удивительно, что мне никогда не хотелось быть женщиной. Как часто, сидя под парусами, я кляла судьбу за то, что родилась не мальчиком. И в отместку ей за неудачную шутку — назло делала все так, чтобы не чувствовать себя ущербной половиной человечества. Я презирала всех женщин без разбору. Надо ли объяснять, как меня бесил этот маскарад? Это платье — ужасно розовое, с вышитыми на подоле бабочками… рюшечки и белоснежные ленточки, кружавчики на пышных рукавах… и бисер на бархатных туфельках. Но ради золота, причем — нашего, надо было постараться.

На прощанье папаша успел еще совет дать:
— Выпей побольше и забудь про зубки. Увидишь жемчуг и монетки — женское само придет.
Помню его смех — наглый и довольный.
— Но сильно не напивайся, помни про дело. — предостерег он напоследок.

Дело, в принципе, шло нормально. Вражьей пьяни нравились все женщины, что были в таверне во время празднования. Я подсела к молоденькому, который уже едва держался за стол. Его было легче всего тащить до корабля. Щуплый и хиленький, хорошо, что он не сопротивлялся, — моей злости вполне хватило бы на тот момент, чтобы выместить на нем свой гнев. На борт меня пустили охотно. Любезно предложили даже заменить Шпаненка «настоящими мужчинами». Пришлось применить пару своих излюбленных приемчиков, не удержалась. Синяк очень шел носатому, захотелось тут же поставить другой, но он обиженно захлюпал носом и проскрипел:
— Ну и шалавы пошли…

Стало смешно, тогда я вошла в раж. Выставила вперед ножку, уперлась руками в бока, слегка наклонила влево голову и заманчиво улыбнулась (сто раз видела этот женский заманок — вот уж не думала, что придется применить!). Сработало! Высокий белобрыс, криво оскаливаясь, хищнической походкой медленно подошел ко мне. Почти полностью потеряв бдительность, он даже не заметил, как оказался головой в бочке с селедкой. Ну хоть какое-то развлечение от всей этой операции! Войдя во вкус, я еще несколько раз применила эти коварные ловушки, вспоминая все, что когда-то видела или слышала о женском боевом арсенале.

Не все, конечно, шло, как задумывалось… Мою мардашку пару раз обозвали «милой», норов — «жгучим», фигурку — «стройной». Одному наглецу даже удалось потрогать мою коленку. За это он поплатился разбитым носом, от нее же. Но положение грозило усложниться. Пираты возвращались на корабль догуливать эту ночь. Все были счастливы и веселы. Еще бы! Легко пропивать чужие сокровища! Мне надо было быть поосторожнее. Поэтому при капитане я постаралась быть посмирнее.

— Эй, ты что здесь буянишь? Ликерчику перебрала? — крикнул мне изрядно пьяный Кривой Глаз. Его не зря так прозвали, — глаз был настолько мерзко обезображен, что вся его морда внушала уважение уже хотя бы потому, что глаз все-таки еще держался, зловеще и подозрительно на всех кося. Я не растерялась и ответила:
— Жду настоящего пирата! Тут только сброд какой-то… Едва на ногах держатся, а еще и любовь обещают!
Капитану понравился мой выпад. Тут же решил доказать, что пираты на корабле все-таки имеются. Пришлось разрешить ему даже приобнять меня за плечи, пока шли в его каюту.

Не сказала бы, что увидела что-то новенькое или необычное… Но все равно было как-то не очень. Голый Кривоглаз был еще безобразнее. Что? Теперь моя очередь? Я на мгновение растерялась, но нужно было как-то выкручиваться. Благо, он был уже весьма пьян, и, похоже, тоже не знал, с кем связался. А на стене висела замечательная шпага, длинная и тонкая, с позолоченной рукоятью и рисунком в виде соколиного глаза. Она-то и стала моим первым личным трофеем. А капитана пришлось убить, — раздражал он меня в таком виде, с улыбочкой своей наглой…

Дальше шло легче. Надо было только плеснуть побольше яду в допиваемое пиратами вино. Настроение у меня явно улучшилось, поэтому свою команду я встречала сидя на корме с бутылкой красного вина из капитанской каюты и с дорогой шпагой на боку. Морской Бог был доволен. Яд, правда, подкачал… Он не то чтобы не свалил «победителей», он их едва усыпил. Или кровь наша пиратская такова? Сама по себе — яд? Шпагу мне разрешили оставить себе в качестве поощрения, а вот Кривого Глаза отец мне прощать не хотел, — лишила его права мести.

Слухи о Маленькой Пиранье быстро расползлись по островам. Я стала местной знаменитостью. Но вот платья я зареклась с тех пор надевать. К мужчинам стала относиться еще более жестко. А вот женщин даже немножко зауважала.

Капитан наш — хитрый, зараза! Ему эта история показалась не только забавной и полезной, но еще и очень заманчивой… Он стал обдумывать новый план, плавно подбираясь ко мне, постепенно туша мой гнев раскрывающимися соблазнами.

Я выросла настоящей морской разбойницей. Не советую кому-либо в этом сомневаться. И пусть не во всех грабежах удавалось поучаствовать, — меня во время запирали в капитанской каюте, — все же я многому научилась у этой неугомонной компании. Я, как и все они, жаждала денег, трофеев и развлечений. Вот только мои развлечения несколько отличались от того, что вытворяли на берегу пираты. Да и вина я много не пила – не вмещалось.

Прибыв в большой порт, я сразу же мчалась на местный базарчик. Очень уж мне нравились всякие безделушки. Но платила я за них редко… Азарт чего-нибудь стянуть однажды чуть не стоил мне каторги, но я ловко выкрутилась — прикинулась припадочной. Закатив глаза и высунув язык, я так долго корчилась на земле, что обступившая меня толпа скорее начала проявлять ко мне сочувствие, нежели бешенство. Все кончилось, когда кто-то милостиво предложил добить меня, чтоб не мучилась. Зрелище нужно было завершить. Благо, на помощь уже поспешили морские волки, пообещав всем устроить бучу за их «корабельную рабыню». За «рабыню» они сами чуть не получили бучу от меня. Но я сдержалась. Выживать таким, как я, среди пиратов очень трудно, а мне нужны были союзники.

Моим любимым развлечением было ходить на небольшие уличные спектакли по праздникам или под специальными навесами в крупных городах. Я смотрела все подряд, не скупясь на оплату, еле сдерживаясь, чтобы самой не залезть на сцену и не проучить какого-нибудь пройдоху. Пару раз я запульнула в актеров бутылкой, за что меня выгнали из шатра и чуть не избили на площади. С тех пор к тому, что происходило на сцене, я стала относиться с трепетом, ограничиваясь только громкими выкриками ругательств.

Корабельная жизнь — это постоянная гонка за наживой. Каждый, кто не выказывал желания подчиняться Морскому Богу, сразу же попадал в список врагов. А так как подчиняться должны были все, — врагов у нас было не счесть. Кривой Глаз думал, что он всех хитрее, когда предложил моему отцу вместе отправиться на поиски клада одного островного племени. Нам нужно было проникнуть в Широкие пещеры, пробившись сквозь стену защищающихся аборигенов. В глубине нас ждал «солнечный металл», поэтому на мелкие отряды голых людей с копьями особо никто из нас внимания не обратил.

Наши лодки довольно быстро проникли в холодные пещеры, но ничего, кроме храма с какой-то статуей мы там не обнаружили. А на обратном пути даже чуть не заблудились. Пока мы плутали по подземной реке, команда Кривого Глаза опустошила селение на другом конце острова, забрав у них все золото. Им помогло в этом отсутствие основного состава защитников, которых мы как раз и отвлекали.

Морской Бог был в ярости! Со злости он чуть не пришил одну из наших рабынь. В таком состоянии он обычно вспоминал, что все зло от женщин, и на корабле им вообще не место. Я тут же залезла повыше на мачту – на всякий случай… Но старый черт меня заметил. На мгновение задумался и резким выкриком приказал слезть. Я затрясла головой и показала кукиш. Тогда он пригрозил, что изрубит мачту топором, а меня скормит акулам. Потом немного размяк и более спокойным, чуть мягким голосом позвал к себе обсудить одну «вещь». Это означало, что у хитреца назрел план, как всегда коварный и ловкий.

Спорить было бесполезно и даже опасно. В ближайшем порту меня нарядили в женское платье. Очень неудобным оно мне показалось и даже глупым. Я долго хихикала, пытаясь понять, как в нем ходить. А лазить под парусами? Нацепили на меня кучу блестящих побрякушек, распустили и расчесали волосы, не без синяков конечно… В долгу никто не остался, прикасаясь ко мне. Когда меня вывели и показали капитану, он скептически глянул на меня сверху вниз, хмыкнул и только и бросил, что:

— Не мешало бы еще умыться…
Я была зла на него за это переодевание и гневно потребовала, чтобы мне вернули хотя бы нож.
— Где ты видела барышень с ножами? — спросил отец новоявленной «барышни».
— Я должна себя хоть как-то защитить! Хотя… не уверена, что до корабля-то дойду, не задохнувшись в этом корсете.

Нож мне выдали, но маленький, — чтобы легче было спрятать под юбками. Теперь только оставалось проникнуть на корабль Кривого Глаза и прикинуться настоящей женщиной… Морской Бог был уверен, что никто и не узнает в моем новом обличии Маленькую замарашку-Пиранью.

Мое детство прошло на корабле.   Отец был предводителем самой опасной по тем временам пиратской гильдии. Его называли Морским Богом и боялись до чертиков. Даже его команда не смела шептаться за его спиной.

Никто не знал, зачем ему понадобилась на корабле я, маленькая цыганская бестия. Но, тем не менее, я там однажды появилась и вполне комфортно себя почувствовала в обществе старых разбойников. Тайна моего рождения покрыта мраком. Кто была та женщина, что отчаялась родить такое пакостное, неугомонное существо, как я? Не помню ни ее лица, ни голоса… Порой, мне кажется, что Морской Бог меня попросту подобрал. Скорей всего, мертвой хваткой я прилипла к его сапогу у какой-нибудь шумной таверны. Он попытался смахнуть меня и откинуть, как назойливую матрышку, но это оказалось не просто. Старый черт всегда уважал тех, кто не боялся дать ему отпор, особенно, если соперник по силе явно ему уступал. Может поэтому он и взял меня на судно.

Я не любила детей, у меня не было кукол, я играла только опасными предметами. Не давала себя приласкать и слушалась только отца, и то — большей частью для виду, зная его крутой нрав. Он, разозлившись, мог и в бочку на два дня посадить. Но зато никому не позволялось меня обижать. Однажды меня чуть не выбросили за борт, за что поплатились отрубленной рукой. Мне вообще многое позволялось. Пираты даже находили какое-то веселье в том, что приходилось подчиняться моим капризам. Я же быстро вошла во вкус, чувствуя свои привелегии и яростно отстаивая свои «права». Одному из моряков я даже чуть палец не откусила в порыве ярости, за что меня и прозвали Маленькой Пираньей.

— Сделай мне нож! — заявила я как-то красномордому Гхансу. Он криво ухмыльнулся и проскрипел в ответ:
— Разве ее высочество не знает, что ножи делают не моряки, а кузнецы?
— Но ты же делаешь! — кивнула я в сторону его точильного камня.
— Я их затачиваю, Голуба.
— Тогда заточи! И заодно подправь рукоять. — приказала я, кинув перед ним украденный у отца старый нож, усыпанный синими камешками — трофей с какого-то судна.
— Кажись, настоящая бирюза! — оценил Гханс, — Отец не заругает?

Но Морской Бог только умилялся ранним проявлениям моей пиратской натуры. Какую бы выходку я ни выкинула, он всегда восхищался, кряхтя при этом: «Моя кровь!»

Я не боялась высоты. Ловко, по-обезьяньи, быстрее всех залазила на мачту и перепрыгивала по канатам, как по лианам. Еще жутко нравилось прыгать в море с опьяняющей высоты! В эти моменты я представляла себя чайкой, ныряющей в воду за рыбой. Как-то раз своим резким прыжком я напугала небольшую акулу. Выбравшись на палубу, я тут же сочинила байку про то, как подралась под водой с этой морской хищницей, откусив у нее плавник. Команда долго хохотала, к вечеру сочинив задорную песенку про побитую акулу.

Я мечтала стать такой же могущественной пираткой, как мой отец. Мне должны были все безоговорочно подчиняться, бояться одного моего взгляда и не сметь перечить. В своем воображении я рисовала четкий, дерзкий силуэт отчаянной морской разбойницы, стоящей на капитанском мостике и отдающей приказ о взятии на абордаж очередного торгового судна. И иной судьбы я себе не представляла…
.

Я стану бессовестно нежной,
У всех на виду играя
Твоей и моей надеждой
На капельку сладкого рая.

Фонтаном рассыпет лето
Совпавшие наши ноты,
И станет не важно, где ты…
И станет не важно, кто ты…

Я долго смотрела на профиль
В упрямый перпендикуляр,
Пока ты игрался, как профи,
Открыв боковой окуляр.

Я вектор чуть-чуть повернула.
Прости, но корабль уплыл…
А встреча, похоже, вернула
Тебе красоту твоих крыл!

Я сегодня — дитя свободы!
Моя песня летит стрелой,
Не страшась никакой погоды,
Прогоняя хандру долой.

Я сегодня иду по кромке
Без оглядки на старый плес,
Улыбаясь, как незнакомке,
Новой песне из новых грез. .