Круглый стол с полупрозрачной голубой панелью, по которой бегают воображаемые стенами гномы. Воображулистые стены, моргающие глазками и нервно оглядывающиеся по сторонам в ожидании пришествия. Шторы… какие шторы в 2080 году? галлюцинации штор все еще покачиваются на атавизмах гардин. На шторах — маски, конечно же маски)

Клик. В изящном красном кресле во главе стола проявилась Коломбина.
Запаздывают сообщники. Спят что ли? — выбросила она мысли в потолочную панель.
Под ее строчкой тут же появилась строчка Влада:
Это вы спите, а коты уже давно не спят, лет тридцать… С тех пор как на Землю спустилась первая космическая летательная кошачья миска… Коты резко пошли в эволюционный рост и по праву завоевали свое место в людском обществе!
— Да уж, — подумала Коломбина, оборачиваясь к огромной белой живности справа от нее, едва вмещающейся в синее с пушком кресло.
— И Лежалки у вас неудобные, — проворчал кот.
— Вообще-то это сиделки, — решила возразить хозяйка, — просто некоторые на них, почему-то, лежат…
В спор вмешался Виталий:
— Нет, Коломбо, у тебя, и правда, неудобно тут все стало: ну к чему этот весь неоновый пластик? — как хорошо раньше было… по-живому все…
— Ага, у каждого своя хата и выход в раритет.
— Интерес, — перебил Коломбину Влад.
— Нет, — вмешался Штоколов, — как-то по-другому это раньше называлось… Дай Бог памяти…
— Надо у Ивана спросить, он как раз что-то историческое пишет.
Иван появился последним. Кресла все заполнились сообщниками. Только Николай все никак не мог проявиться до конца. Коломбина скосила взгляд на Влада,- кот чем-то хлопнул по столу, и оболочка Николая резко проявилась — проснулся…
— Ой, простите, всю ночь рисовал космические спирали, но я готов лететь и дальше! Кстати, когда вылет? Как не готовы?! Мы же еще на той неделе собирались… я даже рюкзаки собрал… на всех…
— Я не лечу! — скатегоричничала Надежда. Мне здесь хорошо, в конце концов — Маскарад можно и подштопать немножко. Кстати, шторы — это моя работа!
— Лучше бы скатерть-самобранку кто сделал, — проворчал Иван, — а то Коломбина готовить так и не научилась.
Влад довольно подтвердил.
— Ну ладно! — разозлилась Коломбина, — начнем все-таки! Жень, доставай «Максимку» — да не этого, а того, что с урановыми боеприпасами — будем в пиратов играть!
Давно не играли кстати)
— Неее… Я такое после обеда не буду, — заявил Штоколов, — да и проекция моя как-то слабовата стала после вчерашнего Дня платинодорожника…
— Все бы вам в ваших пиратов — подхватил Влад, облизывая лапку, — четвертое тысячелетие на носу, а вы все из детства не вылезете.
— Нет, я ничо не понимаю — мы играть будем или нет???

«Самое большое рабство –

не обладая свободой, считать себя свободным»
(И.В. Гёте)

Мне никогда не бывает скучно. Мысли заполняют все мое пространство. Они беспрерывны. Или наоборот? – Часто прерываясь, они незаметно сменяют друг друга, отчего, подчас, теряется основная нить.
О чем это я? – Вот, опять: захотелось порассуждать о своеобразии своего внутреннего мира, а скатилась на определение характера мыслей. Что они вообще такое? Есть ли они…

Вот сейчас, например, еду в автобусе, ощущая его вибрацию, слышу его грохот при скачках, и знаю, точно знаю, – он есть! Я вижу этот автобус, я его чувствую, я в нем.
А мысли? Их же невозможно поймать. Как-то пробовала думать долго об одном и том же. Поток наслоений постоянно выносил в другое русло. Мне трудно сосредоточиться. Информационная перегруженность мешает расслабиться.
Если моя кожа тает в неге пробивающихся сквозь стекло солнечных лучей, глаза щурятся от яркого света, и тело млеет в этом тепле… то даже в этом состоянии мозг фиксирует, что мне не просто хорошо, а хорошо, как на том берегу…

Сознание тут же переносит все мое маленькое «я» (или сознание это и есть «я»?) далеко-далеко к желтому песку, блестящему в июльском зное под ослепительным солнечным диском. Слышатся волны, пальцы касаются мягкой, тающей пены, ощущая ее нежность и хрупкость.

А рядом – Он…

Надо же! Опять Он. Или, всего лишь, его тень… Он почти закрывает собою обжигающее солнце, отчего кажется одним сплошным темным силуэтом. Я не вижу даже глаз – просто одна большая тень, загородившая передо мной весь этот жаркий рай. Только силуэт…

Вот этот мужчина, напротив (на какой остановке он сел? – даже не заметила, как вошел…) очень похож на Него. Или мне это только кажется…

Я снова прикрываю глаза, я почти лечу. А вон и мое облако, оно резко выделяется на фоне других, -потому что Мое… В детстве верилось, что по ним можно прыгать.
И почему бы не насладиться этими редкими мгновениями, что бросает мне воображение перед тем, как новые мысли нахлынут неудержимым тяжелым потоком, порой даже чересчур холодным, как… как эти струи… О! Откуда они, кстати?

Вот, блин! Сегодня же Иван Купала. Эти умельцы даже на дерево умудряются залезть с водой – лишь бы облить кого-нибудь. И, ведь, молодцы! – попали прямо в люк, не смотря на мощный разбег маршрутки.

Возмущение… Пассажиры еще долго будут ворчать. А я, кажется, опять потеряла нить… Мысль невозможно ухватить. Так, может, ее и нет? Или она тут же умирает? Хоп – есть – и тут же нет. А ведь это единственное, что по-настоящему наше. Вот, сказала бы я сейчас, что «ребята, облившие автобус – молодцы!» — сколько бы недовольных лиц обернулось ко мне. Как бы сразу раскромсали мою идею своими. От нее бы и кусочков не осталось. Появись она на свет из моей головы, она обязательно кем-то была бы услышана, а, проникнув в чужое сознание, потеряла бы все то, что я в нее вкладывала. Она бы уже перестала быть моей.

Наверное, поэтому, я так много молчу, наслаждаясь неприкосновенностью своего, именно своего родного и недоступного другим. И было бы по-настоящему страшно встретиться когда-нибудь с человеком, умеющим читать мысли.
Это ужасный человек, он вторгается в самое сокровенное… Что бы со мной было? Можно ли закрыться от таких людей?

Вот этот (напротив), улыбается… Не глядя на меня. Он явно читает мысли… Гад! Не получишь ты моих мыслей! – Я закроюсь. Я еще, правда, не знаю как, но обязательно закроюсь!

И вовсе ты не похож на Него!.. Да, совсем не похож. Он бы не стал никогда проникать в то, что было бы для него ловушкой…

— Да, да, я выхожу, подождите пожалуйста! Чуть не пропустила…

Что-то тянет к этой заброшенной станции — то ли романтика таинственности, лежащей над островом тяжелым, совсем не атмосферным облаком, то ли ощущение долгожданной дозволенности.

Чаще всего, доступ в такие места открывается только после того, как их покинут… Так и здесь — забор остался, но ворота уже давно и никто не запирает. Что бы не полазить?..

Скорее всего, место было выбрано неслучайно — слишком много упорства проявили власти, сделав эту огромную островную насыпь с узким дорожным перешейком. Ученым вечно нужно как-то засекретиться, пусть даже и отделившись водой и оградой от простых неучей…

То же мне, замок! — Сплошные железяки, столбы, вышки, лестницы и провода, лианами спадающие на пожелтевшую известку недоразрушенных стен. Но место для игр — идеальное!

Ничего интересного мы там, правда, не нашли. Оставленные железные монстры не подавали признаков жизни даже после того, как все рычаги и колесики были переломаны или вырваны. Всё как-то равнодушно смотрело на нашу попытку довести процесс разрушения до предельной точки. Все же, что-то постоянно тянуло сюда…

Чего-то здесь не доделали. Или не нашли.
И те, что прибыли на станцию первыми, и те, что заглядывали позже…

И я все время — очень часто — возвращаюсь сюда… чтобы что-то найти…
Хотя, знаю, что, рано или поздно, и эта Атлантида уйдет под воду.

Все же уходит…

— Кто?
— Откройте, пожалуйста — перепись населения.
— Какая еще перепись?
— Здравствуйте! А не слышали? — По телевизору уже давно передают. Мы бы хотели записать ваши данные.

— Национальность?
— Эльф.
— Кто?
— Эльф.
— Ээээммм… Нет такой национальности.
— Где нет?
— Ну… вообще нет. Э, э, э… подождите, не закрывайте! Упс…

— Здравствуйте, перепись населения. Откройте, пожалуйста, мы запишем ваши данные.

— Что, опять? Ролевик?
— Да.
— Ладно, Лена, записывай: Семен Андреевич Громов — Орк, из клана Зверозубых…

— Послушайте, хоббит — это не национальность. Да что вы, издеваетесь что ли?
— Не хотите — не пишите, но врать я не буду.
— Да, заигрались вы с этими играми!
— Это не игра. И вообще — не мешайте, мы кольчугу делаем — война скоро.
— Какая война?
— Ну как… Черный маг объявил войну Белому племени, собрал всех горных гномов, собирается брать штурмом старую крепость.
— Маг? Крепость? Какую крепость, где?
— Ту, что у Большой горы, которую еще гоблины разрушили.
— Павильон «Гиви» что-ли, тот, что у шашлычной сгорел в прошлом году?
— Ну да, да вы, видать, вообще историю не знаете.
— Да… Ну ладно, удачи!

— Девушка, а вы, наверное, эльфийка?
— Чииивоооо?
— Уф, слава Богу! Извините, просто померещилось уже, смотрю: вроде уши немного не такие…
— Какие «не такие»?
— Ну… это… Необычные немного…
— Очень даже обычные! У принцесс из Царства Фей и не может быть других ушей!

А по ночам, когда мысли размазывались неясными бликами по стенам, и тишина наслаивалась минутами на одуревшую за день башку… из-под кровати вылазили две маленькие, весьма потрепанные тени.
Нервно оглядываясь, Крыс трепетно прижимал к сердцу небольшую помятую алюминиевую кружечку и, бормоча заклинание от воров, тянул за собой тряпичную куклу, безжизненную на вид, если не считать изредка моргающих синих глазищ. Это жуткое зрелище тянулось до самого подоконника, где кукла оживала, начиная в панике отбиваться от Крыса и пища «Ма-ма!». Но зверюге во что бы то ни стало нужно было затащить беднягу наверх.
— Ну что ты, вопишь? Нет, нет никакой высоты. Да ты же тряпичная — даже если и упадешь — ничего не будет.
Синеглазая продолжала всхлипывать и упираться. Крыс терял терпение, но продолжал уговаривать, обещая подружке и Луну и Звезды, и леденцы, украденные из буфетной вазочки и припрятанные в уголке за шкафом.
— Манннюююша, — ласково настаивал серый, — ну мы же договорились! Щас все пропустим.
Кукла в отчаянии падала на пол, театрально закатывая глаза и импровизируя обморок. Но, подхваченная цепкими лапками, все-таки поднималась на подоконник. Крысу приходилось каждый раз спускаться по шторке еще и за кружкой.
— Сейчас, сейчас начнется — в нетерпении приговаривал он, замирая перед тысячеоким ночным чудовищем, — смотри, Манюсенька, как мы в этот раз победим всех этих монстров.
Кукла сонливо хлопала ресницами и демонстративно зевала, изображая, как надоели ей эти звезды и эти сказки. Но спутник, воодушевляясь на великое, уже подставлял свою драгоценную кружечку под струящийся золотой поток, направляемый одной из планет Большой Зеленой Галактики.
Сознание робко пыталось еще как-то различать в темноте смутные, свивающиеся между собою фантастические образы неведомых чудовищ, кишащих вокруг золотого лучика, стремящихся лизнуть его языком, сцапать зубами или обвить хвостом.
— Ща мы всех победим! — радостно кричал Крыс, — никакие больше страхи не пролезут в нашу колыбельку. Манюш, помоги, — сказки обратно лезут.
Манюша прикрывала кружку передничком, и поток исчезал.

Колыбельки давно уже не было, стены комнаты уже не раз поменяли свой цвет, а сказки все продолжали сниться, отгоняя ночные страхи, тяжелые мысли, успокаивая и возвращая в детство.

Как-то неожиданно выяснилось, что колодец, из которого я беру воду для своего варева, оказался еще и входом в лабиринт. Любопытство толкнуло нырнуть в него, но пришлось сразу же оглянуться назад и задать вопрос одной из стен: Не является ли причиной желания войти в лабиринт желание из него выйти?
— Да, если решение добровольное.
Но стены не говорят, на то они и стены. Я огляделась по сторонам, но ни с кем не встретилась взглядом. Возможно это и есть первый тупик — уже на входе верить, что ты слышишь ответы…
Но путь предстоял еще долгий, останавливаться нельзя.

Я шла и думала: что может служить причиной недобровольного погружения в колодец — это когда тебя туда толкают? Или надо спастись, а больше прыгать некуда?
Неизбежность или необходимость…
На этой мысли я чуть не наступила еще в один колодец, он был похож на черную дыру-бездну. Может быть через нее можно было бы выйти, проверив выход это или еще один тупик. Но я не проверила, просто запомнила, где она находится.
Интересно было взглянуть и на другие тупики.

Вообще тупиков было довольно много, и не сразу они таковыми казались. Порой они принимали видимость различных миражей: от открытых проемов с цветной вставкой — картинкой моего родного пейзажа, до навязчивых проводников, уверяющих, что именно они и выведут.
Особенно приглянулся один толстяк, что призывал вообще никуда не идти, а оставаться на месте и сидеть рядом с ним — ведь и так все хорошо. Мне, и правда, было весело сидеть с ним, наблюдая за полетом мухи, фиксируя траекторию ее полета перед посадкой на мой нос. Но когда пришла мысль о том, что и я когда-то заплыву таким же жирком, как и мой улыбчивый непроводник — стало скучно, да и ноги начали отекать, захотелось встать и размяться.

Однажды мне предложили сделку: пообещали, что выйду оттуда относительно безболезненно, но при этом потеряю время и обрасту белой бородой. Но где-то в глубине меня все-таки еще спала женщина… В этот момент она проснулась и яростно запротестовала и против первого, и против второго.
Видимо, мои сомнения достали даже стены. Тогда они пошли на хитрость и рассказали, как множить себя усилием воли, чем, собственно, они и занимались, создавая очередные преграды. Когда стало понятно, что воспроизведение себя в другом — это только продление лабиринта, стало вообще тошно… Это был один из самых прекрасных миражей на моем пути…

В какой-то момент показалось, что лабиринт, наконец, понял, что я просто играюсь, ловя кайф, и не иду, а плыву, словно по реке, ожидая водопада полного пофигизма с той же самой бездной, но в надежде, все-таки, ее обойти, перепрыгнуть, чтобы и дальше плыть, пока взбешенный моей несерьезностью лабиринт сам не выпихнет меня обратно на поверхность — дожевывать траву любимого мной пейзажа.
Убрать улыбку? Но разве я могу…
Лабиринт этот стал моим домом. Наверное поэтому я и расслабилась, влезая в домашние тапочки и корча рожицы зеркальному отражению того варева, что помешиваю каждый день, подливая воду из того же колодца.

Не знаю как, но это произошло — мое Я со всей остротой восприятия ощутило себя не в чем ином, как в мыльном пузыре. За прозрачной оболочкой виднелось нечто очень красивое, его было намного больше, чем содержимого сферы. Это внешнее переливалось всеми цветами радуги, хотя, возможно (возникло такое подозрение), видимость искажалась самой мыльной преградой.
Ох, как же захотелось сразу прикоснуться к этой радужной волшебной основе! Но возникло подозрение: а не лопнет ли? Можно было, конечно, и не рисковать, но зачем нам воля, если мы боимся ее проявления? В общем, мое Я не выдержало и прикоснулось к тому, что отделяло его от Не-Я.

А что могло еще произойти в момент соприкосновения? — только инвертирование
относительно точки касания…
Мир внутренний будто вывернулся наизнанку, заполняя собою все вокруг, обволакивая свернувшийся в шар мир внешний. Лишь оболочка осталась на месте. А что ей сделается? С иллюзией никогда ничего не происходит, не смотря на ее якобы хрупкость…

И вот интересно — что стало с мирами. Я разлилось повсюду, по всем направлениям от шара, Я стало больше чем Не-Я.. С каким любопытством оно разглядывало теперь моря, горы и облака, ужавшиеся до предела в пространство сферы.
— Ах вы мои маленькие! — с умилением думало о них новое-Я, — надеюсь вам там уютно? А я ведь заботливее вас, вы мне не безразличны, как я — вам…

Внутри шара, и правда, все было по-прежнему — равнодушно по отношению к противоположной стороне, — как бы само по себе… Казалось, Не-Я даже не заметило, что произошло… Реки текли как и раньше, ветер насвистывал ту же песню, трава тянулась к тому же ослепляющему солнцу. Это сильно насторажило мое-Я. Чего-то не того, видимо, оно ожидало…
Может быть не почувствовало должного состояния власти? А что нужно для того, чтобы осознать, что обладать властью и полной свободой может в полной мере не то, что окутывает собою меньшее и имеет при этом большее пространство, а то, что само по себе не имеет границ? И решение напрашивается пока только одно: именно иллюзия не имеет ограничений. Даже, если представить ее в виде этой сферы…
Попробуйте к ней прикоснуться и тут же увидите, как пальцы погружаются в зыбкость, прозрачность и иронию видимости, кажимости… без которой, к сожалению, а может и к счастью, мы пока обойтись не можем!
Остается, правда, еще вариант, при котором оболочка мыльного пузыря может лопнуть от неосторожного касания. Тогда Я сольется с Не-Я. Получится: Я-Не-Я. А это уже абсурд.
Так что пусть все будет на своих местах — так спокойнее 😉

Утром меня разбудил Влад. Он зачем-то снял со стены кукушку и поднес ее прямо к моему уху, отчего я, и правда, чуть не ку-кукнулась. На мой вопрос: «почему бы не воспользоваться обычным будильником?» Влад невозмутимо ответил, что не доверяет «этим новомодным современным штучкам».
— Ну хорошо, и зачем же Вы меня разбудили в такую рань?
С видом ворчливого дворецкого на мой вопрос ответили:
— Вы же не хотите опоздать на 9-часовой рейс? А на дачу лучше с утра ехать!
— Какую дачу? Зимой…
— Вот, вечно Вы так! Стараешься, стараешься для Вас, а в ответ — сплошная неблагодарность…
Порой он напоминает мне Кота Бегемота, только в другой — белой — шкурке. «Но, может, к лету полиняет?» — думала я, пока Влад отчитывал меня за что-то, понятное только ему одному. Но, наконец, разговаривающий сам с собою поймал мой взгляд, резко остановился и с еще большим раздражением продолжил:
— Вот, о чем Вы сейчас думаете? Наверняка ведь — о глупостях всяких?!
— Влад, я хочу на Луну!
— Ну так, а я о чем? — с нажимом на «Я» протянул он, — как раз и бужу Вас для этого! Быстренько снимайте свой ночной скафандр и…
— Это пижама.
— С капюшоном? — недоверчиво спросил Кот, — Такого не бывает! — резко отрезал он, бросаясь в меня шубкой и направляясь к двери.

На крыльце курил Иван. Увидев меня, поинтересовался: «Куда так рано?»
— Влад прикупил участок на Луне, — на полном серьезе начала я, — едем обрабатывать.
Он не удивился, но сигаретка выпала из его рта, упав мне прямо на ботинок. Я попыталась отбросить ее в сторону — еще укусит чего доброго, в последнее время Иван курил не просто что-то ядовитое, но еще и заразное. Отлетая, сигарета что-то ворчливо пропищала на своем наречии, но я не разобрала.
— И на чем летите? — дотошничал мой собеседник.
— Щас увидите! — послышался голос из-за двери. На пороге появился Влад со связкой грабель и тяпок на плече. С довольным видом он огладел свой Земной сад и предложил следовать за ним в Лунный. По дороге он то и дело оглядывался, переспрашивая, взяла ли я пирожки.
— Взяла, взяла. И где она, ваша ракета?
— Вот она. Вы что, не видите? По утрам, вообще-то, умываться надо!

Я застыла на месте, пытаясь осознать: то ли я вижу?
— Что Вас смущает? — спросил Белый Кот.
— Она что, деревянная? Вы же про эту ракету? — удивлялась я.
— Ну да, деревянная, — обиженным тоном сказал Влад, поглаживая ее сучковатые стенки, — а Вы чего ожидали? Стандартно мыслите…
— Освобождайся от стереотипов, Коломбина, — издевательски добавил Иван, широко улыбаясь, — глянь, какое чудо эко-техники!
Влад тут же развернул лекцию о вреде топлива, сгораемого в атмосфере.
— Не, ну я все понимаю, — сопротивлялась я, — но как мы взлетим? Не на дровах же работает этот двигатель? Да и сгорим же!
— Спокойно! Ничего гореть не будет, — уверил гениальный конструктор и взялся показывать любопытнейшее устройство катапульты, в подробностях разъясняя, как она работает.

Нервничая, я не заметила, как съела один из пирожков. На втором меня остановил Влад, сгребая мешочек со стряпней в свои бело-пушистые объятия.
— Этак, всю фигуру испортите.
— Спасибо за заботу, — огрызнулась я.
— А я не о вашей фигуре! — парировал он, — вон, совсем скоро исхудаю!

— А Женьку возьмем? — спросила я, глядя в цветочный объектив на красивые звезды, пока Влад объяснял Ивану, как управлять пультом космического корабля, похожим на клавиши рояля.
— После Си-бемоля нажимай Соль, потом Фа-диез, дальше можешь импровизировать, но только до третьей октавы! Лететь будем в Ля-мажоре. Когда пролетим стратосферу, надо будет сменить тональность. Коломбина, не отвлекайте, все равно ведь ничего не смыслите в кибер-технике!
Иван был вежливее. Он сказал, что Жене сейчас не до Луны, она собирает чемоданы на Атлантиду.
— Я тоже хочу на Атлантиду! — выкрикнула я, послушав, как Иван пытается разобраться в нотах, вспоминая о каком-то медведе, ухе и нервах. К счастью, изнутри ракетный люк блокировался обычной деревянной вертушкой, что позволило мне одним рывком выскочить в сугроб.
— Ну вас! — крикнула я и пошла обратно к дому.

У порога стояла Евгения.
— Носит же тебя где-то, — пробурчала она, стряхивая с меня снег, — пирожки ела?
— Один, остальные отправила на Луну.
— Какую Луну? Днем…
Я задумалась, посмотрела с интересом в небо, потом на Женю. Она тоже задумчиво смотрела вверх, проговаривая, будто самой себе: «Да и какая Луна, когда еще Атлантида не найдена?»

Может быть это моя жизнь? Слишком все в этом романе напоминает меня саму. Или слишком долго писалась книга? Несколько лет, всего лишь несколько лет отданы были несуществующему сюжету, придуманным героям и нереальным событиям. Как же глубоко погрузилось сознание в этот абсурд…

Тина давно поняла, что она постороняя в этом мире. Не для нее строились громадины серо-дождливого города, выкладывались фигурными рядами брусчатые тротуары, сажались хиленькие деревья, обрезаемые каждый год до состояния высоких пеньков, не для нее… совсем не для нее…

Трудно осознать, что главная роль досталась не тебе? А ты ее уже не только выучил, принарядившись в красивый костюмчик, но даже вступил в диалог с теми, кто должен вместе с твоим героем пройти сложный путь закоулков шумного города, поглащаемого обновляемым каждую секунду карнавалом. Ты цепляешься за руку того, кто тянет тебя за собой, идешь следом, не боясь затеряться в пестрой толпе масок и перьев. Ты знаешь, что все будет именно так, как написано в сценарии.
Но в один прекрасный день до тебя доходит страшная, оглушительная новость — не ты! Не ты главный герой в этом сюжете. И написан он не для тебя. Ты здесь всего лишь второстепенный персонаж, вполне заменимый на любого другого. Ты на обочине.
На карнизе…
Тина стояла на самом краю. Она думала о том, что она лишняя в моей книге, ей не терпелось уйти.
Не осознавая, что это не в ее силах — даже не в ее правах — из чувства протеста против своего автора только так и могла она поступить в этот миг, миг краха всех ее надежд.
Я не осуждаю ее. Мне жаль ее. Может именно поэтому я не дам ей сделать шаг, последний шаг… Она не уйдет, героиня, оказавшаяся не главной.
Она не сойдет с ума,
Тина просто будет долго стоять на карнизе…
Может быть, даже всю жизнь…
И не надо за нее бояться — это не сумасшествие.
Это скорее попытка прозреть, понять, можно ли, нужно ли уходить, открыв для себя последнюю из истин: здесь нет главных ролей. Здесь все случайное, Тина. Все не такое, каким должно быть. Это маскарад наших мыслей, которым управляет только один писатель — Абсурд…

Мы часто просыпаемся не в тех комнатах и не с теми людьми… Но меня, почему-то, не удивило Его присутствие в этот раз.. Или, может быть, я настолько привыкла рисовать этот образ в своих фантазиях, или просто соскучилась по нашим воображаемым беседам. Герберт сидел и что-то сосредоточенно писал на бумаге, похожей на развернутый средневековый свиток. Перо в его руках бегало по строчкам быстро и легко. Мне захотелось подойти и прикоснуться щекой к его красивому профилю. Но мой писатель поднял глаза и улыбнулся этому неожиданному, смелому желанию.
— Не спеши, — мягко и чуть властно попросил он, — я еще не дописал твою комнату…
Затем встал и, не спеша, подошел ко мне.

Я плохо помню тот сон, но Лене интересно было дослушать «историю» до конца. Она везла меня в Органный зал с целью — хоть немного развеять мою затянувшуюся депрессию после тяжелого разрыва с мужем. Я не особо этому радовалась, но от вечера, проведенного с музыкой Баха, я не могла отказаться.
— Что же было дальше? Не верю, что сон на этом закончился. И кто был этим чудесным незнакомцем?
— Даже не знаю, как тебе объяснить… Знаешь, иногда бывает: разговариваешь с кем-то близким, мысленно, наедине с собой. Даже рисуешь его образ в своем сознании…
Поймав испуганный взгляд подруги, я поспешила уверить ее, что со мной все в порядке, и сослалась на поэтическую натуру немного расстроенного лирика. Лена попросила продолжить.

Мы стояли с ним у высокого готического окна, любовались ясным восходом над зелеными лугами с редкими кустарниками и извилистой речушкой. Вдруг, очень неожиданно в его руках появился удивительной формы цветок — что-то похожее на орхидею, но с более причудливыми изгибами. Больше всего меня поразил его цвет — ярко-фиолетовый. Создалось ощущение, что в нем собралось множество разных фантастических оттенков, волшебных красок, смешавших мерцание маленьких звездочек. А этот, обволакивающий сознание, аромат… Мне было тепло от этого цветка.
Я не удержалась и приникла головой к груди Герберта, отдавая все мысли, чувства и желания тому, кто в эти мгновения заполнял собою весь мой мир.
Но что-то больно кольнуло меня в сердце, — я выпрямилась и с ужасом обнаружила перед собою совсем другое лицо, другого человека; более знакомого, но более чужого, с этой холодной, жесткой, почти издевательской улыбкой, больше похожей на кривую ухмылку.

— Такое часто бывает, — вставила Лена, — мне самой часто снятся сны, где одни образы сменяют собой другие. А, я так поняла, твой бывший все-таки испортил тебе этот чудесный сон?
Я невесело улыбнулась. Благо, мы уже подъезжали к Залу и мне можно было не отвечать на этот вопрос.

Это небольшое красивое здание внешне напоминало старинный католический собор. В последнее время в нем даже велись службы для некоторых национальных общин. Костел был сделан из темно-красного кирпича. Его внушительные остроконечные башни, выгодно выделяясь на фоне обычных кубических построек города, стремительно взмывали в небо своими, будто застывшими, «языками пламени».
Я любила этот собор. Здесь часто устраивались концерты с использованием органной музыки. Особенно часто сюда заглядывал беспокойный дух Иоганна Себастьяна. Ради него-то я и оторвалась от своих мрачных дум в одиночестве четырех темных стен, куда упорно погружалась, сама того не осознавая, в бессилии преодолеть этот несвоевременный уход от действительности.

Но, как только зазвучали первые аккорды, взрывая тишину, и по стенам побежали мурашки тревожной токкаты, я вдруг, почувствовала, что есть и другой путь, даже скорее выход, чем уход… Выход на другой, совершенно новый уровень моего одиночества.
Я растворилась в этом храме нереального состояния души, чувствуя, как дрожат вокруг кресла зала, светильники, цветная лепнина на стенах и золоченые блики непонятных потолочных фигур.

Мое сознание неслось неудержимой, стремительной рекой, сметая на своем пути все преграды, заливая собою все предметы, что попадались мне в жизни, а сейчас мелькали сплошной чередой; все образы, лики, взгляды, улыбки… Смывая все это, поток перемешивал его в одну текучую красную жижу, напоминающую кровь. Это была кровь моего живого состояния — моя кровь! — все то, что было прожито в этом теле.
Оно неслось и влекло меня куда-то туда — в непонятное, еще до конца не осознанное… Туда, где виднелось лишь нечто Синее и безмятежное… Синий туман всех моих помыслов и стремлений.
Мы должны были слиться, слиться воедино: красная плоть и синий дух — нам нужно было воссоединиться, став одним единым целым, и превратиться во что-то очень хрупкое, но живое, дышащее… наверное, как тот фиолетовый цветок, что подарил мне Герберт.

Но музыка стихла, закончилась, добежав до положенного финала, взволновав до предела каждую нервную клеточку и нарисовав целый мир моего нового состояния.

Лена потянула меня за руку и указала куда-то вверх.Там, в яркости высоких витражей, в искусном сиянии разноцветного преломления солнечных лучей, в окне из стрельчатой арки на нас смотрела девушка, держа в руках необычайно красивый цветок.
В этот миг мне почудилось, что его фиолетовые лепестки отрываются, падают и летят прямо ко мне на волне какого-то нового, будоражащего сознание чувства, заставляющего жить, жить для того, чтобы видеть, искать, любить и ждать, надеясь, что фиолетовый мир не сказка, не сон, а самая, что ни на есть, живая реальность!